— Увидите, майор! Сюда приезжают на шесть недель, на три месяца, потом в один прекрасный день понимают, что уехать уже не могут… А знаете почему? Потому что становятся абсолютно безвольными, и тут уж ничего не поделаешь… Вы, наверное, мне не верите… Но я-то знаю, вы станете нашим… примкнете, например, к «Колониальному клубу»… Только не к «Яхт-клубу»… Здесь две фракции, но для людей нашего уровня приемлема лишь первая… Честное слово, мне было бы обидно увидеть вас в «Яхт-клубе»…

Яхт-клуб… Яхт-клуб…

Эти слова, непонятно почему, преследовали его во сне, и было уже совсем светло, когда он услышал, как открылась и закрылась дверь соседней комнаты — вернулся Альфред Мужен.

IV

IV

Ему приснился странный сон. Будто он в Лондоне на площади Пикадилли и стоит на тротуаре, как раз напротив магазина Адамса, где продают чемоданы. Непонятно почему, но ему необходимо срочно пересечь площадь по направлению к Реджент-стрит, а путь ему преграждают проезжающие мимо автобусы. Нет ни такси, ни машин, одни огромные двухэтажные автобусы, которые движутся по всем полосам, не оставляя ни малейшего зазора. Все пассажиры в автобусах — и на первом, и на втором этаже — смотрят прямо на него. Странно, у мужчин усы по моде начала века, у женщин — забавные плоские шляпки, водруженные на высокие прически.

Все это напоминает картину или цветную гравюру. Он делает энергичные знаки полисмену, стоящему на середине площади, чтобы тот хоть на миг приостановил поток автобусов.

И полисмен видит его. Но, как и у пассажиров автобусов, его лицо выражает строгое осуждение.

И тогда, ошеломленный, он вдруг понимает: одни и те же люди, одни и те же автобусы проплывают перед ним раз за разом. Поэтому-то их так много и их ряды кажутся такими тесными: они движутся по кругу, объезжая площадь Пикадилли. Пассажиры по-прежнему бросают на Оуэна разгневанные взгляды, а тот ощупывает себя, недоумевая, что неприличного в нем они находят, и наконец понимает: он — без ботинок, в одних шелковых носках, уродливых, фиолетового цвета, каких в жизни не носил.

И только бреясь перед увеличивающим зеркалом, подвешенном на оконном шпингалете, он вспомнил, что вчера в «Лафайет» видел такие фиолетовые носки на одном из корабельных коков.

Было одиннадцать утра, и над одноэтажными домиками среди ослепительной зелени он различал трубы и верхние палубы «Арамиса», все еще стоящего у причала. Правда, ему казалось, что уже давно, во сне, он слышал вой сирены, извещавшей об отплытии корабля. Сирена еще раз позвала замешкавшихся пассажиров, а Филипп Оуэн в это время выходил из отеля, не зная, что предпочесть — завтрак или стакан виски. В конце концов он позавтракал в одиночестве среди зелени.