— Новый год, Первое мая, Седьмое ноября — по шесть тысяч в год?

— По десять. Вы не посчитали Восьмое марта, то есть подарок его супруге, и подарок самому на день рождения.

— Упустил, виноват, — усмехнулся судья. — И сколько же всего, с подарками?

Так написано же в моих показаниях.

— А вы повторите

— Тридцать шесть тысяч пятьсот.

Заседатели скучающе таращились на него. На этом процессе звучали более значительные цифры. Однако судья будто оживился.

— Вы все время говорите «передал», а не «дал», как другие. Почему?

— Эти деньги мне частями приносили начальники облупраблений, я их складывал в сейф, такая у меня была функция, а перед соответствующей датой передавал.

— Функция… — покачал головой судья — Вам что, эти самые начальники говорили, для кого приносят деньги?

— Считалось, что на нужды министерства — гости, сувениры, приемы… до указа ведь было Сколько существует министерство, всегда было так, и я не смог бы поломать это правило, даже если бы хотел.

— А почему вы не хотели?

Назар откашлялся, но отвечать не стал, а судья посмотрел в свой листок и не стал настаивать, спросив вместо этого:

— Какой ущерб от приписок установлен по вашему управлению?

— Больше сорока миллионов.

— Вы боролись с приписками?

— У нас такого слова даже не было. Корректировка, маневр — вот как это называлось. Мы знали — корректировка делается в интересах республики, чтобы на будущий год, не дай бог, не срезали фонды и чтобы в отчетном году хозяйства концы с концами свели, выдали людям зарплату. Разве можно бороться с интересами республики? Даже он, — Назар кивнул на первое лицо, — этого не смог бы.

И судья покосился туда же задумчиво поверх очков и кивнул, как будто признавая ограниченность возможностей первого лица. Но спросил о другом:

— Сколько вы заплатили подсудимому за свое назначение на должность?

Назар побурел: