— Не понимаю, — сухо сказал судья. — Попрошу вас короче.

— Зато я понимаю! — прокурор перестал наконец улыбаться. — Да уж пускай человек выговорится, Николай Александрович.

— Я хочу сказать только, что несправедливо приговаривать к расстрелу его одного… — Назар запинался, напрягал все силы, чтобы унять это чертово сердце, которое то в горле прыгало, то где-то в желудке. — Ведь кто-то выделял министерству деньги, сколько попросят, и этот кто-то точно знал, сколько денег вернется к нему лично, а другие приезжали с проверками, а уезжали с полными чемоданами, проститутки — я их всех по именам назову!

— Суду известны эти имена, — снова прокурор заулыбался, даже колыхнулся в добродушнейшем смешке, — да толку, свидетель, толку!

Очень предостерегающе судья звенел карандашиком по графину, но прокурор не унимался, весельчак:

— Дающие показания против других высокоответственных лиц тоже ведь могут оказаться подкупленными нашим подсудимым, а, свидетель? Не приходила в голову такая мысль? Да вот вы, который пытаетесь уменьшить его вину, может, вы тоже подкуплены!

— Я его ненавижу, — тихо отвечал Назар. — Он мою жизнь уничтожил, но я и себя ненавижу, почему ему

позволил это Меня наказали, его тоже надо наказать, обязательно. Но не так же, как вы делаете… Несчастного Георгия удавили, как будто кругом виноватый торгаш стоит не больше тюремного таракана. Зато с министром возитесь по закону, вон сколько месяцев сидите, разговариваете, прежде чем он свою пулю получит. А тех кто судить собирается? Когда? Не знаете? А мы имеем право знать — я и Георгий!

— Уведите, — судья махнул карандашом куда-то поверх его головы, и Назар почуял снова казарменный дух, пальцы больно взяли его за плечо, но он продолжал упрямо:

— Когда неправда идет сверху, почему наказываете снизу вверх? Нас первыми — несправедливо! Подожди, сынок… Эту сволочь надо расстрелять, согласен, меня надо тоже — запишите в протокол, прошу! Но даже мы имеем право сдохнуть справедливо — после них, которые все это, с-с-волочи, устроили!

Однако ж председатель уже поднялся, и за ним беспрекословно отслоились от кресел оба заседателя и секретари, и адвокатесса ручками всплеснула, как бы собираясь вспорхнуть, но неожиданно толстые ноги и кипа коричневатых папок не позволили ей это сделать, и прокурор побагровел почему-то и подержал над столешницей сжатые кулаки, как бы собираясь грохнуть, но звезды в петлицах, конечно же, не позволили ему это сделать, и конвойные пальцы развернули Назара за плечо к выходу, и тогда он увидел, что не так был пуст зал, как показалось ему при входе, ибо у самой стены сидел единственный слушатель, и был то следователь, ведший с ним несколько дней назад предупредительно-загадочную беседу, и следователь сонно, равнодушно смотрел на него и почесывал нос.