— Рассказывал. Мы всегда все обсуждали. Но не в последнее время. О своей последней работе он ничего не говорил. Я даже удивилась, что он молчал. Так как обычно он рассказывал о разных случаях, а особенно, если было что-то тяжелое и запутанное. А на этот раз…

— Дело в том, что он не мог ничего особенного рассказать, — сказал Колльберг. — Последние три недели были исключительно бедны происшествиями. Мы сидели почти без дела.

Оса Турелль пристально посмотрела на него.

— Зачем ты это говоришь? По крайней мере, у Оке последнее время было полно работы…

XIV

Рённ посмотрел на часы и зевнул.

Потом перевел глаза на кровать, где лежал весь забинтованный мужчина. Затем задержал взгляд на аппаратуре, которая поддерживала жизнь потерпевшего, и, наконец, на медсестре, только что сменившей пустую бутылку в капельнице.

Рённ уже не один час сидел в этой антисептической, изолированной комнате с холодным светом и голыми белыми стенами.

Кроме того, большую часть этого времени он провел в компании личности по имени Улльхольм, которого до сего времени никогда не встречал и который оказался одетым в штатское платье старшим полицейским инспектором.

Даже простодушному Рённу Улльхольм казался безгранично нудным и тупым.

Улльхольм был недоволен всем — начиная от зарплаты, которая, как и следовало ожидать, была очень низкая, и кончая начальником полиции, который не умел навести у себя железный порядок. Он возмущался, что детей в школе не учат послушанию и что даже среди полицейских нет настоящей дисциплины. Однако сильнее всего он набрасывался на три категории людей, которые Рённу никогда не сделали ничего плохого и о которых он никогда не думал, а именно: Улльхольм ненавидел иностранцев, молодежь и социалистов. Причину увеличения преступности и падения нравов он видел в том, что полиция не имела фундаментального военного образования и не носила шашек.

Улльхольм на все явления имел свою безапелляционную точку зрения и без умолку разглагольствовал:

— Смотришь на эти безобразия, и хочется убежать на природу. Я б с удовольствием выбрался в горы, если бы всю Лапландию не опоганили лопари. Ты ж понимаешь, что я имею в виду, а?

— Моя жена саамка, — сказал Рённ.

Улльхольм посмотрел на него со смешанным чувством отвращения и заинтересованности. Потом сказал:

— Это очень интересно. А правда ли, что лопарки никогда не моются?

— Нет, неправда, — устало ответил Рённ. — Но так думаешь не только ты.

Рённа интересовало, почему таких людей давным-давно не сдали в центральное бюро находок.

Одну свою длинную декларацию Улльхольм закончил словами: