Ему приходилось все время крутить головой, чтобы не потерять ее из виду. Так крутишь головой, когда следишь за игрой в теннис.

За девятнадцать дней, с того времени, когда он видел ее в последний раз, Оса Турелль очень изменилась. На ногах у нее были те самые или такие же грубые носки, и так же она была одета в черные брюки. Волосы были коротко подстрижены, лицо такое же скуластое.

Но брюки были обсыпаны табачным пеплом, а волосы не чесаны и всклокочены. Глаза беспокойно, неуверенно бегали по комнате. Под глазами виднелись синяки, губы были сухими и потрескались. Руки ее все время двигались, а средний и указательный пальцы правой руки пожелтели от никотина. На столе лежало пять распечатанных пачек сигарет. Оса курила датскую марку «Се-силь». Оке Стенстрём совсем не курил.

— Чего ты хочешь? — неприветливо спросила она.

Подойдя к столу, она вытряхнула из одной пачки сигарету, зажгла ее дрожащей рукой и уронила непотушенную спичку на пол. Затем прибавила:

— Конечно, ничего. То же самое, что тот шалопай Рённ, что два часа сидел здесь, мурлыкал и кивал головой.

Колльберг молчал.

— Я велю отключить телефон, — проговорила она без какого-либо перехода.

— Ты не работаешь?

— У меня освобождение по болезни.

Колльберг кивнул.

— К сожалению, — сказала она. — В нашей фирме есть свой врач. Он сказал, что мне необходимо месяц отдохнуть в деревне или еще лучше за границей. И велел идти домой.

Она затянулась сигаретой и стряхнула пепел в пепельницу. Большая часть пепла осыпалась на стол,

— Уже прошло три недели. Было б куда лучше, если бы я работала.

Она круто обернулась, подошла к окну и выглянула на улицу, перебирая руками занавеску.

Колльберг беспокойно задвигался на стуле. Разговор оказался тяжелее, чем он себе представлял.

— Чего ты хочешь? — спросила Оса Турелль, не поворачивая головы. — Скажи мне наконец. Хоть что-то скажи.

— Прежде всего я тебя спрошу: ты знаешь, что Оке делал в автобусе?

— Нет, нет и еще раз нет. Совсем не знаю.

— Мы тоже не знаем, — сказал Колльберг.