– Наш флот, – поправил Аристид.

Он увидел, что эпистат хмуро смотрит в их сторону, и отошел немного дальше. После объявления голосования всякие речи на холме запрещались. Если на кого-то запрет не действовал, эпистат мог призвать скифскую стражу.

Когда они отошли на десяток шагов, Перикл посмотрел на Аристида в замешательстве:

– Что?

– Флот построили на афинское серебро, Перикл. Афиняне сидели на веслах и сражались. Фемистокл, безусловно, сыграл свою роль, посвятив всего себя служению городу. Так же поступали твой отец и Кимон, они работали на благо Афин до изнеможения. Они отдали все, что у них было, как и гребцы и гоплиты на палубе. Но они не спасали людей. Люди спасли себя сами! Пойми это, и тогда, возможно, поймешь, почему столь многие негодуют на него. Фемистокл не позволил им гордиться тем, что они сделали. Сколько раз он говорил им, что они обязаны ему своей свободой? Клянусь, гордыня этого человека сокрушила бы камень. Что ж, вот и результат!

– Числа не определяют справедливости, – твердо сказал Перикл.

Аристид замер:

– Нет? А есть еще что-то? Предлагаешь отдать голоса богатым? Или тем, кто вел других на войну?

– Может быть! – сказал Перикл и покраснел, смущенный собственной горячностью.

Аристид говорил с абсолютным спокойствием, словно дразня своими доводами. Перикл едва сдерживался, чтобы не зарычать на него. А между тем афиняне выстраивались в очередь, несли маленькие глиняные черепки и бросали их в урну, решая судьбу человека.

– Если бы мы это сделали, – ответил Аристид, – сколько времени прошло бы, прежде чем наше общество перестроилось бы для войны? Стало таким, как Спарта! Если бы голосовать могли только стратеги, мы бы увидели бесконечную войну, убивающую нашу молодежь только для того, чтобы создавать таких правителей. Или это богатые должны вести нас? Твой отец, как я слышал, не был очень уж богатым до того, как женился на твоей матери. Разве золото дарует мудрость? Стал ли он после этого брака лучше, чем был до него? Возможно. Некоторые мужчины даже признаются в этом.

Он усмехнулся собственному остроумию, но Перикл по-прежнему смотрел на него с каменным выражением лица и как будто чего-то ждал. Это читалось в его глазах.

Аристид вздохнул и продолжил:

– До того как дяде твоей матери Клисфену было поручено переписать афинские законы, они покоились на установлениях великого Солона. Он посвятил свои таланты созданию законов для Афин. Его друг Анахарсис насмехался над ним, упрекая в том, что он потратил на эту задачу лучшие годы жизни. Анахарсис был скифом и говорил, что законы подобны паутине, что они заманивают в ловушку бедных и слабых, но их разрывают сильные. Так было везде, понимаешь? И все же Солон продолжал трудиться, а завершив, представил свой свод законов всем афинянам, богатым и бедным, владеющим землей и не имеющим ее. Затем он покинул город и десять лет путешествовал по миру. Солон слишком хорошо знал свой народ. Он знал, что, если останется, люди будут просить его пересмотреть то и это, говоря: «Да, но как быть, если мужчина женится во второй раз?» и так далее. Он ушел, чтобы они не могли изменить ни слова. – Аристид печально вздохнул. – Это не спасло дело его жизни. Всего за несколько лет люди отменили его законы, не признавая ничьей власти, кроме своей собственной. Кто может спорить с человеком, у которого есть сотня воинов, преданных только ему? Кто может помешать ему взять то, чего он хочет?.. Вернувшись в Афины уже глубоким стариком, Солон надел доспехи гоплита и встал перед домом тирана, призывая его уйти.