– И он ушел, этот тиран? – с невольным интересом спросил Перикл.

– Нет, – сказал Аристид. – Они никогда этого не делают. Солон умер в возрасте восьмидесяти лет или около того. Он был великим мыслителем и прожил необыкновенную жизнь.

– Но у него же ничего не получилось! – воскликнул Перикл. – Все, что ты описал, – это полоса неудач. Вся его жизнь – одна сплошная неудача.

– Ты так считаешь? – искренне удивился Аристид. – Не думаю. Тираны были всегда. Такие люди, как Солон, встречаются гораздо реже. Или как твой двоюродный дед Клисфен, который придумал остракизм как последний бросок кости для своего народа. Спроси у отца, Перикл, как он относится к этому. Насколько я его знаю, Ксантипп скажет тебе то же самое. Нет другой власти, кроме богов – и нас самих.

Он подумал о Фемистокле и улыбнулся, хотя и не объяснил почему.

– Если человек велит тебе преклонить перед ним колено, потому что он царь, плюнь ему в глаза, как мы сделали с Персией. Если скажет, что он ученый судья, спроси его: «Разве быть судьей означает быть благородным? Разве ты не можешь ошибаться? Нет… можешь». Если же человек говорит, чтобы ты посчитал его золото, а потом преклонил колено, просто посмейся над ним. Какая власть в монетах?

– Ты действительно думаешь, что власть принадлежит этой толпе? – спросил Перикл и, к его чести, окинул людей на Пниксе свежим взглядом, ища в них проблески благородства.

– Клянусь Афиной, нет! – усмехнулся Аристид. – За исключением тех случаев, когда власть дает им закон. Не пойми меня неправильно, парень! Здесь есть мелкие пороки и злоба, зависть и продажность. Есть слабость и страх. Если все они взывают к правосудию, покажи того, кто сложит руки на груди и останется безмолвным. Я куплю ему вина на последнюю монету, которая у меня останется. – Он покачал головой. – Это мой народ, но любить его трудно. Нет, я имел в виду не то, что они лучше или благороднее, а то, что никто другой не должен здесь управлять. Никто. У всех нас свои недостатки. Мы все, Перикл, маленькие люди. Клисфен знал это так же, как и Солон. Однако, когда мы встаем воздать хвалу или вынести осуждение, шансов оказаться правыми у нас столько же, сколько и у любого другого кодекса. Нет, мы не всегда правы – человек несовершенен, – но этот выбор, несомненно, лучший. Доверяй народу, Перикл.

На подготовку и проведение голосования, а затем окончательный подсчет поданных голосов ушло несколько часов. Когда Фемистокл снова поднялся на холм, чтобы узнать результат, его светлые волосы еще оставались мокрыми после купания, и он распустил их. Держался Фемистокл спокойно, но выдавал напряжение тем, что потирал одну руку о другую, не обращая внимания на покрасневшую кожу. Остраконы лежали кучками, проверенные, перепроверенные и помеченные мелом. К тому времени, когда насчитали первую тысячу, солнце уже село, но люди не расходились. Когда же прошел слух, что поданных голосов набралось четыре тысячи, снизу, от подножия холма, донеслись крики и шум, выражавшие то ли тревогу, то ли насмешки.