— Те, кто добивается таких грамот, — сказал старик, кулаками ударяя по резным дубовым ручкам кресла, — те имеют право ужинать хоть на час позже, если им заблагорассудится!

II

II

Во всяком случае, те, кто представлял себе Тома Трюбле, сеньора де л’Аньеле, — не видя его и не зная, где его найти, — кутилой, пьяницей и бабником, непомерно возлюбившим все малуанские кабаки, начиная с «Пьющей Сороки» и кончая «Оловянной Кружкой», те попадали пальцем в небо.

Впрочем, находились и другие люди, которые лучше себе рисовали положение вещей и не полагались на болтовню разных кумушек. Они лучше были осведомлены, — через самих матросов сошедшей на берег команды, — и для них не было тайной, что в ночь, по приходе «Горностая» в Доброе Море, от фрегата отвалил весьма таинственный вельбот и пристал к берегу у Равелина. Предупрежденные, очевидно, часовые не чинили препятствий и открыли Большие Ворота. И Тома — это он возвращался таким образом в город — провел за собою, держа за руку, молчаливую и замаскированную даму; дама же эта — опять-таки по словам матросов — была не кто иная, как некая испанская или мавританская девица, которую корсар похитил некогда неведомо где и сделал своей подругой, столь горячо любимой подругой, что никогда с ней не расставался, таская ее повсюду за собою, даже в самой гуще сражения, под смертоносным градом ядер и пуль, и под конец дошел до того, что привез ее с собой в Сен-Мало.

Что же касается остального, — а именно того, что сталось с помянутой испанкой или мавританкой, где удалось Тома ее поселить, что намерен он был с ней делать, теперь или, скажем, позже, в этом городе, достаточно неприязненно настроенном к иностранцам и кичившемся своей недоступностью и строгой нравственностью, — об этом никто не имел ни малейшего понятия.

Не подлежало, во всяком случае, сомнению, что, вопреки распространенному мнению, Тома отнюдь не пропадал во всех злачных местах Большой улицы, являвшихся некогда предметом его вожделений, и, несмотря на это, не менее часто уходил из родительского дома, расположенного, как известно, на Дубильной улице, отправляясь затем гулять в одиночестве вдоль городских стен, задерживаясь в самых пустынных местах, как-то у Низких Стен — между Бидуанской башней и башней Богоматери — и у Асьеты — в конце улицы Белого Коня, что на полпути между упомянутой Бидуаной и Кикан-Груанем. Там он бродил, шагая поспешно и в то же время беспокойно. И никто еще не решался тревожить его там своим непрошеным присутствием.

* * *

Да, конечно, сеньор де л’Аньеле совсем уже не был похож на Тома Трюбле былых времен…