Наступило молчание, так как заявление это было довольно дерзкое. Однако же английские капитаны кивали уже головой в знак одобрения, как вдруг поднялся Тома-Ягненок, раздавив свой стакан судорожно сжавшимися пальцами.

— Клянусь Равелинским Христом! — торжественно поклялся он, — я француз и французом останусь, стало быть, верной слугой своего короля, что бы он ни делал! Что же касается прохвостов, которые вознамерятся атаковать в моем присутствии его фрегаты или покуситься как бы то ни было на его флаг, прохвосты эти, будь они трижды и четырежды флибустьеры и Братья Побережья, конечно, встретят меня поперек своей дороги и с саблей в руке, если на то пошло!

Между тем мулатки, невольницы Хуаны, подавшие вино, поспешили принести господину другой стакан, полный до краев. Он схватил его и одним глотком осушил до капли. После того, стоя лицом ко всем своим гостям, он крикнул во все горло, во всю силу своих легких.

— Да здравствует король!

И никто ничего не возразил.

* * *

Тома же Ягненок, крикнув это, как верный подданный, уселся снова и больше не добавил ни слова; казалось, он снова погрузился в те странные и сумрачные размышления, которые были ему теперь свойственны. Флибустьер из Дьеппа, который, впрочем, только что ему вторил, крича, как и он: «Да здравствует король!» от чистого сердца, почел весьма необходимым все же получить некоторые разъяснения. Поэтому он обратился с вопросом, и вопрос его был достаточно последовательным:

— Значит ты, Тома-Ягненок, теперь вполне доволен, согласен принять волю короля Людовика, подчиниться его приказаниям и, стало быть, разоружить свой «Горностай»?

— Я? Нет! — возразил Тома, настолько ошарашенный, как будто он только что с луны свалился.

Тут он спохватился и, казалось, размышлял. Затем, взглянув на Хуану, как бы спрашивая у нее совета, он пояснил, что напротив, он твердо решил не повиноваться и самым почтительнейшим образом противиться всевозможным приказам, прошлым, настоящим и будущим; что он на этот счет будет поступать, как ему заблагорассудится, будучи, конечно, хорошим подданным короля, верным, стало быть, и лояльным, но в то же время оставаясь Рыцарем Открытого Моря, свободным, стало быть, человеком.

— Свободным, — подтвердила очень спокойно Хуана.

Она впервые раскрыла рот. И все флибустьеры посмотрели на нее с вожделением, потому что она казалась красивее всех в мире, роскошно разодета, напудренная, подкрашенная, с румянами на щеках и убийственными мушками, подперев подбородок сверкавшей драгоценными камнями рукой. Она очень внимательно выслушивала все предложения, скорее как воин или капитан, чем как женщина; и лицо ее, оставаясь все же нежным и сладострастным до крайности, казалось сейчас еще более упорным и вдумчивым.