Внезапно у меня сверкнула мысль. Я бросил череп на стол и ринулся во двор, к колодцу. Там я убедился, что закрывавшие его железные полосы не тронуты. Если бы кто-то убежал через этот колодец, или упал в него, или был туда брошен, полосы оказались бы сдвинуты с места. В необычайном волнении я поспешил назад и воскликнул:

– Рультабийль! Остается одно: в мешке увезли Старого Боба.

Я повторил это еще раз, но репортер меня не слушал: к моему удивлению, он занимался делом, смысла которого я не мог разгадать. В столь трагическую минуту, когда мы ждали возвращения господина Дарзака, чтобы мысленно замкнуть круг, в котором находился «лишний» труп, когда в древней башне Старого замка Матильда, словно леди Макбет, отмывала следы невероятного преступления, – как мог Рультабийль в такую минуту забавляться с линейкой, угольником, рейсфедером и циркулем? Да, он сидел в кресле старого геолога и, придвинув к себе чертежную доску Робера Дарзака, чертил – спокойно, поразительно спокойно, словно мирный и тихий чертежник.

Поставив на бумагу ножку циркуля, он начертил окружность, обозначавшую, должно быть, башню Карла Смелого, – точно так же, как на плане Робера Дарзака. Затем, проведя еще несколько линий, он обмакнул кисть в чашечку с красной краской, которой пользовался господин Дарзак, и принялся закрашивать ею круг. Делал это он необычайно тщательно, следя, чтобы краска везде ложилась ровно, словно хотел, чтобы его похвалили за прилежание. Он наклонял голову то налево, то направо и, точно старательный ученик, даже высунул кончик языка. Закончив работу, он замер. Я пытался заговорить с ним, но он молчал. Его взгляд был прикован к рисунку: он смотрел, как высыхает краска. Внезапно рот его искривился, и из него вырвался ужасный крик; я не узнал его искаженного, безумного лица. Он повернулся ко мне так резко, что опрокинул кресло:

– Сенклер, взгляните на красную краску. Взгляните!

Я с трепетом склонился над листом, напуганный диким возбуждением моего друга, однако увидел лишь аккуратный рисунок.

– Красная краска! Красная краска! – продолжал стонать репортер; глаза его расширились, словно он наблюдал за какой-то жуткой сценой.

Не выдержав, я спросил:

– Но что тут такого особенного?

– Что особенного? Да разве ты не видишь, что она уже высохла? Разве ты не видишь, что это кровь?

Нет, я этого не видел: я точно знал, что это не кровь, а самая обычная красная краска. Но в ту секунду я и не помышлял противоречить Рультабийлю, а, напротив, сделал вид, что заинтересовался мыслью о крови.

– Чья кровь? – спросил я. – Вы знаете, чья это кровь? Ларсана?