Тоногой по-молодому взлетел в седло, и поскакал в степь, взбивая рыхлый сероватый снег конскими копытами. Он любил, когда воздух холодил непокрытую седоватую голову, когда солнце било в глаза, как бы говоря: тепло, скоро снова будет тепло. Бог Тенгри, которого каждый степняк видел, стоило лишь поднять голову, благоволил им в этом году. Скот перезимовал хорошо, и снега выпало ровно столько, чтобы у коней была возможность добраться до скудных остатков травы, что надеялась спрятаться от них под белым пушистым одеялом. И коварных оттепелей тоже не было, после которых землю сковывала ледяная корка, острая до того, что резала ноги лошадям. Да, Великое Небо благоволило им. Видно, по нраву ему были жертвы, что приносят своему богу шаманы народа забендер. Тоногой вернулся в кочевье в наилучшем расположении духа. Кровь разошлась по жилам, да так, что захотелось завалить на кошму новую наложницу, что привезли осенью из земель словаков. Белокурая девчушка, нежная, как молодой ягненок. И такая же беззащитная. Все плакала первое время, и даже кричала от боли, когда он ее брал. Ну, да ничего, пусть терпит. Такова ее доля. Не станет же сам тудун обращать внимание на вой какой-то ничтожной рабыни. Скоро он уйдет отсюда на летнее пастбище, где разобьет юрту. Душные словенские хижины надоели ему за зиму до отвращения.

Тоногой по дуге обогнул городище, и подъехал к дому, где бросил поводья слуге. Странно, на лице того явный испуг. Случилось что? Тудун вошел в дом, рубленый из бревен рабами-германцами и замер в недоумении. Тут с озабоченными лицами сидели старейшины племени и о чем-то спорили.

— Приветствую, почтенные! — сказал Тоногой, отряхивая снег с сапог. — Что привело вас ко мне?

— Твой племянник Хайду убит, — услышал он в ответ.

— Кто посмел? — прохрипел тудун, рванув тугой ворот. — Я вырежу ему печень и заставлю сожрать!

— Арат, мораванский ублюдок, — хмуро сказал ему младший брат Турсун, голова которого тоже поседела в походах. — Мы даровали ему честь, назначили его старостой в северном жупе. А он отрезал нашему племяннику голову и надел на копье.

— Он сошел с ума? — тудун сел на лавку, будучи не в состоянии переварить чудовищную весть. — Он не понимает, что будет подыхать месяц, теряя по куску мяса? Он не понимает, что мы разорим землю его рода?

— Мы должны наказать его, — обронил Турсун. — Как только Дунай уйдет в свои берега, и вода согреется, мы пойдем в те земли. Будем звать остальных?

— Ты шутишь, брат? — удивился Тудун. — Они подумают, что мы ослабли, раз просим у них помощи. Мы сами покараем наглецов! Богом клянусь, я вырежу этот род до последнего человека.