По беглому взгляду, войск — белокитайских и белогвардейских — вблизи Харбина немного, только охранные отряды на станциях и полустанках. Однако чем ближе к границе, тем гарнизоны становились многочисленнее, и в толпах на станциях чаще попадались военные мундиры, на запасных путях стояли эшелоны, паровозы под парами, как головы огнедышащих драконов. «Головы» — на запад, в сторону границы.

На третьи сутки пути потянулись безжизненные солончаковые степи — предвестники монгольской пустыни, впереди обозначились и с каждым часом начали вырастать отроги Большого Хингана. Поезд перебирал пролеты узких — только колея над оврагами и руслами рек — мостов, совершенно не огороженных, из вагонного окна казалось, что состав безо всякого пути перемахивает через препятствия. Потом надвинулись горбатые, поросшие кедрачом сопки, а в узких долинах-«еланях» меж ними — поля красных опиумных маков, будто овраги залиты озерами крови. Один за другим потянулись тоннели, продымившие вагоны гарью, и наконец открылась знаменитая «Бочаровская петля», о которой с таким восторгам рассказывал Виталий Викентьевич Корзунов. Действительно, поезд, будто ввинчиваясь, начал взбираться в гору, и скоро внизу, в ложбине, почти параллельно ему стал виден путь, который он только что одолел. Дорога заворачивалась, делая петлю, ныряя под насыпь почти в том самом месте, из какого поезд несколько минут назад вышел, а сам состав изогнулся дугой; из вагонов, расположенных посредине, были видны и тяжко отдувающийся паровоз, и хвост состава, едва ли не смыкающиеся в кольцо. Но вот паровоз исчез в черном жерле тоннеля, и гора стала торопливо пожирать вагон за вагоном…

И сразу за пробуравленным хребтом Путко увидел по склонам холмов свежеотрытые окопы; на высотках без труда обнаружил артиллерийские позиции.

Поселок при станции Чжалайнор и особенно город Маньчжурия, расположенный в нескольких километрах от пограничной реки Аргунь, уже сплошь являли собой военный лагерь. На станции находился полевой штаб чжансюэляновских войск. Тут же, в вокзале, в недавнем помещении советско-китайской таможни, разместилась белогвардейская комендатура. На фуражках офицеров — трехцветные ленты, на рукавах — оранжевые ромбы.

Он направился к комендатуре.

— Разрешите? — к их столику подошел Мульча. Он держал за локоть офицера, слегка покачивающегося, с иссиня-бледным испитым лицом. — Не помешаем?

Штаб-ротмистр изысканно поклонился:

— Разрешите представить: капитан Богословский. Мой друг. Жаждал познакомиться с вами, подполковник. И вашей… хм… избранницей.