— «Сунь Ятсен», — выбрал Василий Константинович.

Вспомнил, как взбежал президент на борт крейсера — сухой, в полувоенном френче, белые манжеты, белый подворотничок; как осматривал пушки и пулеметы, постукивая по броне стеком… Нет великого человека. Погублено предателями дело его жизни. Они надругались над его заветами… А вот здесь — живо его имя! Имя на броне, которая принимает пули с того, его берега…

— Прошу, товарищ командарм. Прошу, товарищ член Военного совета. Осторожней, трап крутой!

В голосе Озолина Блюхер уловил обиду за недавний разнос — и привычную снисходительность моряков к сухопутным: у нас-де все не так, все труднее.

Сдерживая боль, быстро, едва держась за поручень, он поднялся на палубу. Молодой командир вытянулся, отдал рапорт. На палубе — ни соринки, ни пятнышка. Матросы в отутюженных выстиранных робах. Замерли. Едят глазами начальство.

Но когда шел по палубе, из трюма, прямо под ноги вынырнула распатланная светловолосая чумазая физиономия.

— Куда? — раздосадованно рявкнул командующий флотилией.

На физиономии округлились в испуге глаза. Матрос уже готов был юркнуть назад.

— Поднимитесь, — приказал Блюхер. — Кто такой?

— Машинист, — ответил за матроса командир монитора. — Внизу, у машин, жарко. Решил подышать.

— «Дух»? — кивнул Василий Константинович, показывая свою осведомленность. — Как зовут?

— Арефьев. Алексей.

— Какого года службы?

— Первый кончаю, товарищ командир.

— Нравится?

— Спервоначалу того… Тяжковато было… А зараз — очень нравится!

— Комсомолец? — спросил Доненко.

— Как раз готовлюсь… Околоячейковый актив.

— Наш корабельный поэт и моркор, товарищ член Военного совета, — вставил командир корабля. — Рекомендован корреспондентом от всей флотилии в газету «Тревога».

— Какое образование? Сколько классов?