Оба они вдруг ощутили, что им удалось прикоснуться друг к другу, преодолев все разделявшие их барьеры, но теперь они старались не встречаться взглядами, держаться на расстоянии, чтобы не омрачить неловким жестом волшебство пережитого ими мгновения.

Собрав палочки с зарубками, Эйла повернулась к нему лицом:

– А тебе сколько лет, Джондалар?

– Мне было восемнадцать, когда я отправился в путешествие… а Тонолану пятнадцать. Он умер, не дожив до девятнадцати. Так рано. – Лицо его исказилось от боли. – Сейчас мне двадцать один год… но у меня нет пары. Многие мужчины обзаводятся парой и собственным очагом гораздо раньше. Тонолану было шестнадцать, когда он совершил брачный ритуал.

– Я видела в каньоне только вас двоих. Где же его женщина?

– Она погибла при родах. Ее сын тоже умер. – (Эйла посмотрела на него с глубоким сочувствием.) – Именно поэтому мы с ним вновь отправились в путешествие. Он не смог там оставаться. Да и вообще вся эта затея с путешествием принадлежала ему, а не мне. Его вечно тянуло на поиски приключений, опасностей. Он не боялся рисковать собой, но все относились к нему очень дружелюбно. А я просто сопровождал его. Тонолан был мне братом и самым лучшим другом на свете. После того как Джетамио умерла, я попытался уговорить его вернуться домой, но мне это не удалось. Он так сильно горевал, что хотел лишь одного – отправиться следом за ней в иной мир.

Эйла вспомнила, в какое отчаяние пришел Джондалар, узнав о гибели брата, и заметила, что боль в его душе еще не утихла.

– Возможно, теперь он счастлив, ведь его желание сбылось. Смириться с потерей дорогого тебе человека очень трудно, – негромко сказала она.

Джондалару вспомнилось то время, когда его брат горевал, не находя ни в чем утешения. Ему показалось, что теперь он начинает понимать, что произошло с Тоноланом. Видимо, Эйла права. Ей это близко и понятно, ведь она вынесла столько страданий. Но она выбрала жизнь. Отвага Тонолана толкала его на безрассудные поступки. Душевная стойкость помогла Эйле выдержать тяжелейшие испытания и превозмочь боль потерь.

В ту ночь Эйле плохо спалось. Она услышала, как Джондалар ворочается с боку на бок в углу за очагом, и подумала, что ему, наверное, тоже никак не уснуть. Ей захотелось встать и подойти к нему, но она побоялась разрушить драгоценную близость, возникшую между ними после того, как они поделились друг с другом своими горестями, – Джондалар сочтет ее притязания неуместными.

В неярком красноватом свете очага она различила очертания его тела, прикрытого шкурами, увидела обнаженную загорелую руку, мускулистую икру ноги и упирающуюся в землю пятку. Она видела лишь неясную фигуру за очагом, а воображение куда ярче рисовало ей облик Джондалара, его длинные золотистые волосы, перехваченные кожаным шнурком, курчавую бороду чуть более темного оттенка, удивительный взгляд, говоривший больше, чем слова, и чувствительные руки с длинными пальцами – все это навсегда запечатлелось в ее памяти. «Ах, у него удивительные руки, и он так ловко все делает – и когда обрабатывает кремень, и когда ласкает жеребенка. Удалец – отличное имя. Джондалар все-таки дал имя жеребенку».