— Нет, — сказал хозяин, — во втором письме в Гамбург теперь уже нет надобности, мой юный друг, а вы, вероятно, уже извещаете старого Гармса о своем скором возвращении, не так ли?

— Да, это письмо к Гармсу! Дай Бог, чтобы оно дошло к нему, старик уже, вероятно, считает меня умершим!

— А это второе письмо вы пишете, конечно, вашему дяде?

Яркая краска залила на мгновение лицо мальчика.

— Нет, сеньор, — сказал он, — дядюшке своему я не намерен писать, я собирался написать только несколько строк моей старой бабушке. Что с вами, сеньор? Не позвать ли доктора?! — вдруг встревожился Бенно, видя страшную перемену, происшедшую в этот момент в лице его собеседника. Но тот движением руки дал ему понять, что не следует беспокоиться.

— Это пройдет, — сказал сеньор Эрнесто, немного погодя. — Но скажите мне, Бенно, неужели вы действительно сказали, что хотите писать вашей бабушке? Не ослышался ли я? Или вы называете так из дружбы какую-нибудь знакомую вам с детства старушку? Ведь ваши дед и бабушка давно умерли, если я не ошибаюсь?

— Нет, бабушка моя жива, это мать моего отца, о ней-то я и говорил сейчас!

— И зовут ее Маргарита Цургейден, урожденная Фолькерс? Но возможно ли это? Возможно ли, чтобы она была жива?

Как бы предчувствуя нечто необычное, Бенно взглянул во взволнованное лицо своего собеседника.

— Отчего вы так спрашиваете об этом, сеньор? Отчего это так волнует вас? Неужели вы когда-нибудь знавали моего отца, или, быть может, он еще жив? Неужели?..

— Ах, Бенно! Дорогое, возлюбленное дитя мое! — прошептал сеньор Эрнесто, обвив шею сына обеими руками и прижимаясь лицом к его лицу. — Бенно! Бенно, мой ненаглядный мальчик!.. — и голос его перешел в тихое рыдание.

— О, Боже! Неужели я дожил до такого счастья! — воскликнул Бенно. — Нет, сеньор, вы ведь не шутите, ведь это в самом деле так! Какое счастье! Какое громадное счастье!

— Да, но я купил его дорогой ценой… О, если бы ты знал, как я страдал, как мучился с того момента, когда узнал, что ты мое дитя, мой единственный сын, и я не смел, не мог тебе открыться, не мог назвать себя твоим отцом, так как думал, что между нами лежал тяжелый грех, страшное преступление, которого не могли искупить ни годы добровольного изгнания, ни исцеляющее время, которое угнетало меня и день, и ночь. Я и сейчас не смею осквернить твой слух этим страшным признанием…

— Постой, отец, я знаю все… Знаю, что тебя заставило покинуть и отчий дом, и дорогую родину… Это — слова брата твоего, сказанные тебе им в вестибюле дома… я до сих пор не мог все догадаться, что это могло быть, но теперь мне все ясно, я знаю, что он тогда сказал тебе. «Мать твоя умерла, ты — ее убийца!» — да, отец? Он сказал тебе это, но это — ложь! Бабушка жива, она была жива, когда я уезжал, мало того, она ни на минуту в тебе не усомнилась и никогда не допускала мысли, чтобы ты мог поднять на нее руку!.. Да!..