— Какие пустяки, — сказала она. — Брось этот рассказ, напиши другой. Помнишь, ты хотел про то, как сын не дает покоя родителям?

Я с радостью согласился, немедленно сел к столу и начал:

«Мария Михайловна моет маленькую Машеньку. Митя мешает матери. — Мама, — мычит мальчик, — мама, мамочка… Мария Михайловна молчит. — Мамуля, — мурлычет Митя, можно мне маленькую морковку? — Можно, милый. — Мамуля, морковку моют? — Моют, Митя. — Мылом? Мария Михайловна мрачнеет. — Митя, мальчик мой милый, молчи…»

«Мария Михайловна моет маленькую Машеньку. Митя мешает матери.

— Мама, — мычит мальчик, — мама, мамочка…

Мария Михайловна молчит.

— Мамуля, — мурлычет Митя, можно мне маленькую морковку?

— Можно, милый.

— Мамуля, морковку моют?

— Моют, Митя.

— Мылом?

Мария Михайловна мрачнеет.

— Митя, мальчик мой милый, молчи…»

Я встал, покурил, а когда вернулся к столу, с ужасом обнаружил, что опять весь рассказ получился на «М», и опять, как вчера, заплясали перед глазами мухи, мотыльки, малиновки, «мессершмитты», моль…

«Довольно, — решил я, — не буду про маленьких мальчиков… Напишу лучше про большого зверя. Вот, например:

«Матерый медведь молча мотал мохнатой мордой…»

«Матерый медведь молча мотал мохнатой мордой…»

Я вовремя остановился. «Нет, — решил я, — и про медведя нельзя. Лучше что-нибудь о природе, о луне… Это успокаивает…»

И я написал:

«Мельница. Молодой месяц мелькнул между мрачными…»