– Все малыши попадают к нам больными от голода, – сказала монахиня в другом приюте. – А чего еще ожидать? Люди слишком бедны.

Дети сидят на полу в двух больших открытых комнатах. Все то же – крошечные жертвы войны ковыляют на костылях, прячут обрубок руки (потому что они уже знают, что с ними что-то не так): дважды раненые – калеки и сироты. Другие с кошмарной радостью что-то бормочут. Тела их кажутся здоровыми, но шок от войны оказался слишком сильным для их разума; уже в детстве они сошли с ума.

В каждой из 43 провинций Южного Вьетнама есть бесплатная больница для гражданских, которую построили французы давным-давно, еще когда они управляли страной. Возможно, в мирное время этих учреждений хватало для нужд населения, но сейчас все они до отказа переполнены. Раненые лежат на голых дощатых койках, часто по двое на койке, на носилках, в коридорах, где угодно. Триста крупных операций в месяц – обычное число для тех больниц, что я видела, а они ничем не отличались от прочих. Иногда пациентов обеспечивают едой, иногда дают ее один раз в день, иногда вообще не кормят. Родственники, часто к тому моменту уже лишившиеся дома, должны обеспечивать больных всем – от маленькой подушки, чтобы облегчить боль, до смены изорванной одежды. Они ухаживают, готовят, стирают, а по ночам спят на полу рядом со своими ранеными. Больницы завалены мусором; денег на поддержание чистоты нет. И все же людям, которые попадают в эти ужасные места, повезло: они не умерли по дороге.

В детском отделении провинциальной больницы Куинёна я впервые увидела, что творит напалм с человеческим телом. Ребенок семи лет, размером с наших четырехлеток, лежал на койке у двери. Напалм сжег ему лицо, спину и одну руку. Обожженная кожа напоминала распухшее сырое мясо; он растопырил пальцы руки, жесткие и негнущиеся от ожогов. Его накрыли обрывком марли, ведь для его кожи невыносим любой вес, как, впрочем, и воздух. За ребенком ухаживал его дед – истощенный старик, наполовину ослепший от катаракты. Неделю назад на их деревню сбросили напалмовые бомбы. Старик отнес внука в ближайший город, а оттуда на вертолете их доставили в больницу. Всю неделю маленький мальчик плакал от боли, но теперь ему стало лучше. Он перестал плакать и только извивался, словно пытаясь увернуться от непостижимой для нас пытки.

Чуть дальше в той же палате другой ребенок, тоже семи лет, постанывал, как скорбящая голубка; он все еще плакал. Мальчика тоже обожгло напалмом в той же деревне. Его мать стояла над койкой, обдувая маленькое тело в беспомощной попытке охладить влажную красную кожу. Я не понимала, что она говорила ему по-вьетнамски, но в ее глазах и голосе легко читалось, с какой радостью она приняла бы страдания ребенка на себя.