— Эй! — крикнул он в щель. — Есть тут кто-нибудь? — Он вырвал листок блокнота, нацарапал:
20 грамм лэния
20 грамм лэния
и просунул бумажку вместе с чашей в щель… Но тут ее подхватила нежная старческая рука с мягкими пальцами, и бледный дядя Гнейс придвинул лицо к щели.
— Вы погребены в шахте, — шепнул он. — Жена Вестингауза побежала на другую тропинку. Может быть, там все осталось по-прежнему.
— Беда не велика! — ответил Ребров. — Эта щель, дядя, отлично годится для пропуска чаш. Сторожите здесь посменно. Приносите нам… черт, я опять голоден, а десять минут назад… Дядя Гнейс! Там, внизу, мы не испытываем нужды в еде и питье.
Доктор Гнейс глядел на него сострадательными глазами.
— Тем лучше, друг мой! Все устроилось как нельзя лучше. Вы не будете страдать, если откажетесь от свежего воздуха и солнца. Но дело в том… дело в том… Мы выработали только сорок грамм. Заставьте ребят торопиться… Дело в том, что эта щель медленно сдвигается.
Слова застревали во рту у бедного Гнейса. Он страдал, встречаясь со взглядом Реброва.
— Нет никаких изменений земной коры. Ничего похожего на удары. А между тем скалы сдвигаются, и если движение их не прекратится…
— Мы будем раздавлены, как листья папоротника в пластах антрацита, — бодро ответил Ребров. — Не волнуйтесь, дядя! Кто утопает, тот не боится промокнуть.
С этими словами он опрометью кинулся вниз, к корзине. Ему оставалось теперь одно: всеми силами, всем напряжением успеть довести сегодняшнюю выработку хотя бы до ста грамм, — пока щель не закроется окончательно.
— Лори! — крикнул он, появляясь в узком тоннеле. — Работай за четверых. Шахта заперта. Последняя щель сдвигается. Мы должны дать лэний хотя бы настолько, чтоб обезвредить врагов на первые дни войны.
Лори стал удивительно понятливым. Он даже не переспрашивал. Рабочие тоже поняли Реброва с первого звука. Локтями, ладонями, ногами заработали они в руде, отламывая, отряхивая, отсыпая, откусывая острые осколки. Каждый старался ударить молотком быстрей, чем в одну сотую секунды, и никто не чувствовал ни усталости, ни страха. Легкое, острое веселье охватило их танцующим вихрем. Легкость снова вернулась к Реброву. Все больше и больше осколков подвозилось к его лаборатории, все быстрее бежала по трубам красная струйка сиропа.
Двадцать грамм, еще двадцать грамм, еще двадцать — они перешли за сто грамм, когда, наконец, старик рабочий, взлетавший наверх вместе