Думал я, как еще один элемент мести, подкинуть Марфе свидетельства похождений ее супруга, но Шешковский выразил мнение, как всегда, обоснованное, что жена прекрасно знает о женщинах и девушках ее любимого венчанного.

— Думаю я, что престолу российскому и нужен тиран, а то распоясались все. Вона, какой пример матери могут подавать своим детям — до смерти довести молодого гвардейца в плотских утехах! — говорила государыня с явным осуждением, между тем и с нотками беспокойства и сопереживания к тому «мужу», вероломно обманутому.

Понятно было, что обработку правильной, в понимании интересантов версии, императрица, но прежде всего женщина, получила. И эти слова звучали, невзирая на то, что и сама государыня имела бурную молодость, изменяла на постоянной основе своему тайному, но все же мужу, перед Богом.

— Позволишь, тетушка? — я выделил родственное обращение к императрице. — Узнать о твоем здоровье?

Марфа чуть скривилась, она была весьма опытной статс-дамой, чтобы понять, что я, на секундочку, цесаревич. Тут следовало бы проявить тактичность и выйти, что Марфе Егорьевне и пришлось сделать. Взгляд обиженной тигрицы я ощущал отчетливо, пока Шувалова не скрылась за дверью.

— Бедный мой мальчик! — сказала Елизавета и вполне лихо, как для безнадежно больной, встала с кровати.

Полная, даже толстая женщина с не одним прыщем на лице, темными пятнами на шее и локтях, как свидетельства сахарного диабета, обняла меня. Через чуть взмокшую от пота ночную рубаху невозможно было не заметить выдающиеся груди. Представив себе, как эта женщина выглядела еще лет так пятнадцать назад, даже я сглотнул слюну. Да, не в моем вкусе, и Елизавета Петровна никогда не была худышкой. Но такое телосложение только приближало дочь Петра Великого к идеалу женской красоты современности.

Елизавета чуть не задушила меня в своих объятиях. Императрица, ничуть не стесняясь своей практически наготы, подошла к окну и лучи солнца, осветившие после продолжительного дождика, комнату, не преминули просветить и без того прозрачную ночную рубаху.

И в этом не было чего-то необычного. Войди сейчас тот же канцлер Бестужев-Рюмин, Елизавета Петровна не придала бы значения появлению еще одного мужчины в своих покоях. Да что говорить, большая половина всех государственных решений принималась именно в таком одеянии императрицы. И Бестужев и Александр Шувалов, как и другие приближенные, постоянно видели в таком виде государыню. Думалось мне, что и она понимала смысл ситуации, что любой мужчина будет заострять свое внимание скорее на теле привлекательном, в прошлом, женщины, чем на любых интригах. А то, что государственные мужи поголовно ее хотели здесь и сейчас, делало из них преданных соратников, в прошлом, красота все же быстро увядала, но привычки оставались.