— Отставить все приветствия, — я, словно ураган влетел в комнату для совещаний в Ораниенбауме и сразу же одернул присутствующих, которые начали титулоименование. — Время нет для расшаркиваний. Через час я отправлюсь к императрице.

Время действительно не было. Нужно было срочно ехать к тетушке, которая прохворала. Ей часто становилось хуже после долгих поездок на богомолье и исполнение епитимьи. Приступ, судя по описанию таков, что может быть всякое. Уже два дня не подымается с постели. Никто не поймет, если я, как любящий племянник не поспешу к тетушке. Но час есть, я то, якобы, не сразу узнал о приступе Елизаветы, который держится в секрете, пусть и все об этом знают.

— Что сделано? Жду предложения по ответу на дерзости! Он должен быть жестким, но без смертей самих зачинщиков, — задал я вектор совещания.

— Уже отправлены группы в ближайшие поместья трех братьев, готовимся взорвать сахарные заводы. Как работающие, так и строящиеся. Так же взорвем винокуренный завод Петра Ивановича. Следим за тремя управляющими Петра, планируем их убрать в отместку за убийство нашего человека в банке, ожидали дозволения, — докладывал Степан Иванович, повышая свою значимость в моих глазах. Теперь я был уверен, что неплохой ответ получится. — Отправлена группа на тракт, где проходят сибирские обозы Петра Шувалова, чтобы под личиной разбойников именно его людей грабить и отбирать вино и серебро.

— Компромат готов? — перебил я Шешковского, который, может единственный и был посвящен в значение слова «компромат».

— Да, на всех троих. Что-то кривда, что-то правда, — ответил Степан Иванович.

— Цаплин, — обратился я к сидящему тут казаку, который отвечал за оперативную работу. — Всех людей своих Степану Ивановичу.

— Цесаревич, не могу всех. Охрана твоя требует казаков, — пробурчал басовитым голосом старший среди моих казаков из тех, кто не отправлен по поручениям.

— Десяток с Никитой Рябым, больше не надо, я правильно понял, что тренировочный табор егерей охраняет Ораниенбаум? — все закивали.

— Как поступить с Екатериной Алексеевной? — спросил Шешковский, видимо, намеренно не назвав ее «Великой княгиней».

— Она же тут, в Ораниенбауме? — спросил я, но не стал дожидаться ответа, так как его знал и так. — Пусть и будет… О ней позже, должен сперва увидеть и поговорить. Привезите нам детей, тетушка даст разрешение, пусть Екатерина займется ими.

«А то Анна с Павлом забудут, как выглядит мама» — подумал я, посчитав неправильным при подчиненных высказываться о членах семьи.

Мысли о том, что Катэ плохая мать — это отголосок эмоциональности и может даже растерянности из-за собственных чувств. Катя вдруг стала какой-то «не моей», «предательницей». Да, я понимал, что данная измена, это в принципе не так уж и вина жены. Да, я понимал, что, по сути, моя жена более приличная, нежели многие светские дамы, уже проникнувшиеся нравами, внедряемыми с петровских времен. Да и матерью Катя была неплохой, по меркам великосветского общества. У большинства женщин высшего света дети были мимолетным развлечением максимум на час. Приводили воспитатели малявок, показывали мать, уводили обратно. Катерина Алексеевна же периодически проводила время и с Павлом и с Аннушкой, принимала непосредственное участие в их воспитании, стараясь влиять на воспитателей, вопреки воле императрицы. Ну а я скорее был «папой на полчаса».