— Клянусь Богом! К нам заявился паладин, а на башмаках у него все еще гемпширская грязь! Он хочет сказать, что шуму стало поменьше, так как мы оттуда уехали.

— Быстро они тут соображают, — заметил Форд, повернувшись к Аллейну.

— Как прикажете вас понять, сэр? — спросил оруженосец-задира.

— Как хотите, так и понимайте, — небрежно отозвался Форд.

— Это дерзость! — воскликнул другой.

— Сэр, я преклоняюсь перед вашей догадливостью, — ответил Форд.

— Сдержись, Хамфри, — заметил высокий оруженосец, рассмеявшись. — Мне кажется, тебе нечего ждать снисхождения от этого джентльмена. В Гемпшире языки остры, сэр.

— А мечи?

— Гм! Мы можем проверить! Через два дня турнир, тогда и посмотрим, так же ли остро твое копье, как язык.

— Все это распрекрасно, Роджер Харкомб! — воскликнул коренастый молодой человек с бычьей шеей; его квадратные плечи и массивная фигура говорили об исключительной физической силе. — Ты слишком легко относишься к этому делу. Мы не можем допустить, чтобы над нами так просто взяли верх. Лорд Лоринг уже показал себя, но мы ничего не знаем о его оруженосцах, кроме того, что один остер на язык. Ну а вы, молодой сэр? — обратился он к Аллейну, опуская тяжелую руку ему на плечо.

— Что я, молодой сэр?

— Ма foi! Можно подумать, будто это паж моей дамы. Прежде чем ты снова увидишь свою мать, твои щеки должны стать посмуглее и потяжелее рука.

— Если рука моя и не тяжела, зато она всегда готова.

— Готова? Готова для чего? Чтобы нести шлейф моей дамы?

— Готова проучить любого за дерзость, сэр.

— Хорошенький мой дружок! — ответил коренастый оруженосец. — Какой у тебя нежный румянец! Какой мелодичный голос! Глаза — точно у стыдливой девы, а волосы трехлетнего младенца. Voilà![104] — И он грубо сунул толстые пальцы в золотистые кудри юноши.

— Вы напрашиваетесь на ссору, сэр, — сказал Аллейн, побледнев от гнева.

— Ну и что же?

— Вы делаете это как деревенский олух, а не как надлежит вежливому оруженосцу. Вы дурно воспитаны и грубы. Рыцарь, которому я служу, показал бы вам, как себя ведут в таких случаях.

— А что бы он сделал, о цвет оруженосцев?