— Клянусь эфесом, отец, — сказал Эйлвард, пристально глядя на старика, — мне удивительно, почему стан у тебя такой полный и пояс так плотно стягивает тебя, если твоя пища была в самом деле столь скудной.

— Добрый незнакомец, — ответил паломник, — ты, сам того не желая, произнес слова, которые мне весьма горестно слышать. Однако я не буду порицать тебя, ибо ты не хотел опечалить меня или напомнить о том, что меня гнетет. Не подобает мне слишком хвалиться тем, что я перенес ради веры Христовой, и все же, раз ты уж заметил это, я должен сказать тебе, что полнота и округлость моего стана проистекают от водянки, которая у меня началась вследствие слишком поспешного путешествия из дома Пилата на Масличную гору.

— Видите, Эйлвард, — сказал Аллейн, покраснев, — пусть этот случай послужит вам предостережением; вы судите слишком неосновательно! Как вы могли нанести еще одну обиду святому человеку, который столько вытерпел и странствовал до священного гроба Господа нашего Иисуса Христа?

— Пусть дьявол-искуситель отсечет мне палец! — воскликнул лучник, охваченный глубоким раскаянием; но и богомолец, и Аллейн подняли руки, желая остановить его.

— Прощаю тебя от всего сердца, дорогой брат, — пропищал слепец. — Эти безумные слова горше для моего слуха, чем то, что ты сказал обо мне.

— Молчу, больше ни звука, — заявил Эйлвард, — но прошу тебя, прими этот франк и, умоляю, благослови меня.

— А вот еще один, — сказал Аллейн.

— И еще! — крикнул Джон.

Однако слепой паломник не хотел брать денег.

— Безрассудная, безрассудная гордыня! — воскликнул он, ударив себя в грудь большой загорелой рукой. — Безрассудная гордыня! Сколько же мне еще бичевать себя, пока я не вырву ее из сердца? Неужели никогда мне ее не одолеть? О, сильна, сильна плоть наша, и трудно подчинить ее духу! Я происхожу, друзья, из знатного рода и не могу заставить себя коснуться этих денег, даже если они спасут меня от могилы.

— Увы, отец, — сказал Аллейн, — чем же мы тогда поможем вам?

— Я сел здесь и жду смерти, — продолжал паломник. — Много лет носил я в своей котомке эти драгоценные предметы, которые, как вы видите, я разложил перед собой. Было бы грехом, думал я, допустить, чтобы они вместе со мной погибли. Поэтому я продам эти вещи первому достойному прохожему и получу за них достаточно денег, чтобы добраться до святого храма Божьей Матери Рокамадурской, где, надеюсь, и будут покоиться мои старые кости.

— А что же это за сокровища, отец? — спросил Джон. — Я вижу только старый ржавый гвоздь, кусочки камня и щепки.

— Мой друг, — ответил старик, — даже всеми деньгами этой страны нельзя было бы заплатить истинную цену за эти предметы. Этот гвоздь, — продолжал он, снимая шляпу и возводя к небу слепые глаза, — один из тех, с помощью которых человечество обрело спасение. Я получил его вместе со щепкой от подлинного креста Господня из рук двадцать пятого потомка Иосифа Аримафейского, этот потомок до сих пор жив, он находится в Иерусалиме и здоров, хотя за последнее время его мучают нарывы. Да, можете перекреститься, и прошу вас, не дышите на гвоздь и не касайтесь его пальцами.