Целых восемь или девять миль маленький отряд ехал все по такой же разоренной местности; солнце садилось, и впереди них на дорогу уже ложились их длинные тени. Всадники должны быть бдительны и осторожны, ведь они едут по ничейной земле, и их единственные паспорта — это их мечи. По этим проклятым и опустошенным землям бродили и здесь сражались французы и англичане, гасконцы, провансальцы, брабантцы, авантюристы, поджигатели, живодеры и вольные стрелки. Таким безрадостным и опустошенным было все вокруг, таким убогим и редким жилье, что сэр Найджел начинал сомневаться, найдет ли он пищу и ночлег для своих спутников. Поэтому он почувствовал истинное облегчение, когда узкая тропа, по которой они ехали, вывела их на более широкую дорогу и они увидели неподалеку приземистый белый дом, из верхнего окна которого торчал шест с привешенным к нему большим пучком остролиста.

— Клянусь апостолом! — воскликнул он. — Как я рад! Я уж боялся, что мы не добудем ни провианта, ни пристанища. Поезжай вперед, Аллейн, и скажи хозяину гостиницы, что английский рыцарь и его спутники проведут сегодня ночь под его кровом.

Аллейн пришпорил коня и, опередив товарищей на выстрел из лука, остановился у двери гостиницы, а так как не вышел ни слуга, ни хозяин, он распахнул дверь и стал звать их. Три раза крикнул он, но, не получив ответа, открыл внутреннюю дверь и вошел в комнату для посетителей. В дальнем конце ее в очаге весело потрескивал и брызгал искрами огонь. По одну сторону очага, в дубовом кресле с высокой спинкой, сидела дама, повернув лицо к двери. Отблески пламени играли на этом лице, и Аллейн решил, что никогда еще не видел женщины, черты которой выражали бы такую царственную властность, достоинство и внутреннюю силу. Казалось, ей лет тридцать пять. У нее был нос с горбинкой, твердый и нежный рот, темные, круто изогнутые брови и глубоко сидящие глаза, которые сверкали и искрились переменчивым блеском. Хотя она была прекрасна, однако поражала не ее красота, но сила, мощь и мудрость, осенявшие высокий белый лоб, а также решительность, ощущавшаяся в очертаниях квадратной челюсти и изящного подбородка. В ее темных волосах сияла жемчужная нить, на плечи спадала прикрепленная к ней серебряная сетка; женщина была закутана в черный плащ и сидела, откинувшись в кресле, как будто только что приехала издалека.

По другую сторону очага расположился человек с очень грубой внешностью, широкоплечий, в черной куртке, окаймленной соболем, в бархатном, сдвинутом на ухо берете, украшенном кудрявым белым пером. Рядом с ним стояла фляга с красным вином, и он, видимо, отлично себя чувствовал: ноги его лежали на табуретке, а на коленях он держал блюдо с орехами. Он разгрызал орехи своими крепкими белыми зубами, разжевывал ядрышко, а скорлупу бросал в огонь. Когда Аллейн уставился на него, он слегка повернул голову и покосился через плечо на вошедшего юношу. Молодому англичанину показалось, что никогда он не видел более противного лица, ибо глаза у этого человека были зеленоватые, нос сломанный, вдавленный, а все лицо покрыто морщинами и ранами; голос, когда он заговорил, был низкий, свирепый, словно у хищного животного.