В Москве с середины 1960-х годов стало модным приглашать Зверева на домашние сеансы, чтобы он мог запечатлеть поочередно всех членов семьи — жену, детей, тещу и собаку с кошкой. Вот один из многократно повторявшихся эпизодов в семье очень ответственного работника прокуратуры. «Зверев срисовал всех поочередно. В кресле сидела “фрау” Эстер в белоснежной блузке с бантом на шее. Живописец, сидевший напротив, смолил толстую сигару, сбрасывая пепел в ведро с водой. После часового перформанса на бумаге возник акварельный, расплывчатый фас, с едва уловимым сходством и жирным красным бантом посередине. Зверев сощурился, кухонным ножом сделал две-три дугообразных черты и расписался большими буквами “А. З.”. Все пять портретов анфас, лихо сработанные в один присест, очень отдаленно напоминали живых персонажей, но представляли определенный интерес как упражнение экспрессивного характера. За ловкую работу Зверев получил триста рублей наличными и предложил мне: “Давай сложимся?” Я удивился: человек заработал кучу денег и просил два рубля на водку — но дал. А. З. купил бутылку водки и шесть бутылок пива за свой счет», — вспоминал Валентин Воробьев (выехал из СССР в 1970-е годы). В те годы рисунки Зверева можно было лицезреть не только в семьях прокуроров, но и директоров бань и магазинов, мясников и автослесарей. «Образ великого артиста, народного самородка отшлифовали, как золотой червонец», — совершенно точно отмечает Воробьев.

Как и положено богемному художнику, Звереву было абсолютно все равно, сколько ему заплатят за работу. «Бывало и так. Костаки устроил Звереву сеанс среди людей дипкорпуса. Таким путем он помогал Звереву заработать. Обычно речь шла о трех вещах — масло, акварель и рисунок. Получил Зверев тогда две тысячи рублей — деньги по тем временам немалые. Выпил со своими собутыльниками. Забрали в вытрезвитель. Избили, всё отняли до копейки. На следующий день “расщедрились:” и дали на троллейбус, а через пару дней прислали повестку на 25 рублей за суточное содержание в вытрезвителе. Когда Зверева оттуда выдворяли, он о деньгах и не заикнулся. Этот рассказ вызвал во мне взрыв возмущения. А Зверев говорит: “Детуль, не серчай, так всегда было и так будет”. И ни малейшего сожаления о случившемся. И стало ясным, что сколько бы денег у Зверева ни было, наутро, после выпивок и вытрезвителей, ничего не остается. Деньги вообще не шевелили его душу», — пишет Владислав Шумский.

Дело, конечно, не в том, что Зверев не умел считать деньги, просто он был нонконформистом, исповедуя бескомпромиссность до мозга и костей, полагая, что все несчастья порождены даже не советским строем, а обществом. «Общество — это как стена. Вот видишь, стена у тебя напротив, а ты картинками ее завесь. И она будет от тебя отделяться. Старик, я был художником до 60-х годов, потому что рисовал для себя. После 60-х я стал рисовать для общества», — поучал он за бутылкой Немухина. Общество для Зверева было синонимом власти, которую он не жаловал в любом виде. Поэтому он легко противопоставлял Пушкина Лермонтову, считая первого поэтом официальным, а второго — нет, и потому своим, любимым.