Зверева видели и на приемах в западных посольствах (вожделенная цель для многих художников-неформалов). Дресс-код он не соблюдал, заявлялся в своей поношенной одежде и стоптанных ботах, но приносил подарки. Например, американскому послу с супругой Зверев преподнес пучок сена со словами: «Поле, русское поле, я твой тонкий колосок». Желанным гостем он был и в семьях дипломатов, что проживали в особо охраняемых и комфортабельных жилых корпусах. Здесь его метод работы не отличался от принятого, более того, с иностранцами художник вел себя раскованнее, просил сразу налить ему для вдохновения водочки (или, на худой конец, виски). Зная об отношении к себе со стороны заносчивых янки чуть ли не как к первому художнику России, он старался ни в чем не обмануть их ожидания. «Постелил газеты на ковер. Из авоськи вынул бумагу и расстелил на газеты. Достал пачку детской акварели, маленькие кружочки-какашки необычайной твердости на картоне. Ни кистей, ни палитры, ни других необходимых причиндалов для писания портрета в классической манере. — Как мне сидеть, Толя? — спрашивает модель. — Хоть задом, — отвечает маэстро. Американка хлопает глазами, остальные предвкушают удовольствие от зрелища. Он смотрит молниеносно, удивительная память, смотрит один-два раза. Этого достаточно, чтобы “запечатлеть вас для истории”, как он выражается. Глаза щурит до почти полного закрытия, остаются лишь блиндажные щели, хватает газету, плюет на нее, мнет и начинает ею писать вместо кисти. Сеанс длится около пятнадцати минут. Зверь сотворил пять акварельных работ, из них две просто великолепны, остальные хороши и красивы. Он великолепно владеет спонтанностью краски, умеет в доли секунды неуправляемые красочные натеки-ручьи направить в нужное место. Краска течет, бурлит, как весенний поток, молниеносный жест рукой, и поток превращается в изгиб губ. И так далее. Это “халтура”», — пишет Воробьев.

Зверев был еще и артистом, для которого присутствие публики было просто необходимо (учитывая профиль его заболевания). Ему постоянно требовались зрители. На миру он рисовал с большим вдохновением, нежели в какой-нибудь личной мастерской, отсутствие которой лишь утраивало производительность его живописного труда. С каким упоением превращал Зверев свои сеансы в фарс, в балаган и буффонаду вместе взятые. Он вовлекал в творческий процесс и самих портретируемых, а также их домашних животных. Стоило кошке или собаке пробежать по почти готовому портрету (он рисовал на полу — мольбертов не признавал), оставив следы своих лап, как Зверев с умным видом заключал: «Они добавили существенные детали, которые мне самому не пришли бы в голову!»