Дальше было еще интереснее: коллеги по театру, лауреаты и орденоносцы Галина Уланова, Леонид Лавровский, Юрий Файер написали в защиту Плисецкой письмо, чтобы отпустили ее за границу как гордость советской культуры. В ответ сверху было дано указание — Плисецкая должна написать покаянное письмо, признать ошибки, пообещать хорошее поведение и т. д., что она и сделала. Министр культуры прочитал и говорит: «У вас большой талант, Майя Михайловна. Настоящий, большой талант. А чему учил нас великий Ленин? Учил, что талант беречь надо. Поэтому я и побросал все свои ответственные дела, чтобы с вами встретиться. Понимаю, что вы страдаете, возможно, ночи не спите. Но позволю себе усомниться, кто из нас больше переживает: вы или я, министр культуры Михайлов?» В общем, сплошные слова. Лишь жена министра, добрая и дородная тетка Раиса Тимофеевна, в кулуарах назвала фамилию человека, к которому надо мольбы свои адресовать: «У Серова горы доносов на вас. Надо вам с ним самим поговорить. Он все решает»[25]. Но разговора с Серовым у Плисецкой не вышло. Пробравшись в кабинет с кремлевской вертушкой, благодаря зятю Хрущева Виктору Гонтарю (директору Киевской оперы), она позвонила генералу, тот, услышав, кто звонит, обомлел от ее наглости и в конце концов бросил трубку. Труппа Большого театра улетела на гастроли без Плисецкой, а также и без Алексея Ермолаева, еще одной звезды, заподозренной в желании остаться.

В конце концов, судьбу выездов Плисецкой решил Хрущев, взяв на себя ответственность за ее возвращение с гастролей из Америки весной 1959 года. Перед той поездкой Майю Михайловну вызвали к Александру Шелепину, к тому времени сменившему Серова. «Железный Шурик» и довел до нее монаршию милость: «Никита Сергеевич вам поверил!» Шелепин разрешил встретиться в Америке с двоюродными братьями, а про Щедрина мрачно пошутил: «Пускай на роялях спокойно свои концерты играет. Мы ему рук в заклад рубить не будем. Вот если не вернетесь…» — и погрозил пальцем. Одна из первых рецензий на балет с Плисецкой заканчивалась словами: «SPASIBO NIKITA SERGEEVITCH!»

Таким образом, перспективный советский композитор Родион Щедрин оставался в качестве заложника в своей московской квартире на Кутузовском проспекте, щедро оснащенной подслушивающими устройствами — жучками (они забрались даже в кровать, о чем стало известно уже в 1990-е годы). Творческие семьи власти старались не выпускать вместе за границу — а вдруг сбегут, останутся! С другой стороны, это выглядело как забота о моральном облике советской семьи и крепости брачных уз — своего рода испытание разлукой.