По краю белой дорогой кошмы шли оранжевые и черные узоры, и Сеид Алимхан, опустив веки, следил за прихотливыми изгибами локайского орнамента. Он не сказал до сих пор ничего, кроме надлежащих приветствий. Ибрагимбек, багровый, свирепый, сопел. Он всегда громко сопел, когда совесть у него была нечиста. Алимхан кусал от злости губы. Шоу и Амеретдинхан восседали с непроницаемыми физиономиями и разглядывали копыта коней, топтавшихся тут же по траве у самого края кошмы.

На дастархане лежали уже наломанные темные с поджаристыми краешками горячие лепешки из ячменной муки, стояли деревянные и фаянсовые миски с кумысом. Угощение только начиналось, потому что по всему кочевью вместе с дымом очагов разносились дразнящие запахи жаренного на кунжутном масле лука и мяса. Лишь теперь Сеид Алимхан почувствовал, как он голоден, и позавидовал своему жеребцу, хрустевшему ячменем в повешенной на морду торбе.

Солнце клонилось к Могульским горам на западе, кочевье встречало вечер перекличкой голосов, смехом, детским криком, а эти четверо на белой парадной кошме все еще не могли завязать беседу.

Первым не выдержал Сеид Алимхан. Сказалась ли слабость характера, или он думал поторопить хозяина с ужином, или, наконец, желчь захлестнула, но он поднял глаза, посмотрел на хмурого, насупившегося Ибрагимбека и возмутился:

— Сладкие речи… драгоценные дары… причина гибели легковерных…

Плел он что-то туманное, однако локаец понял его сразу и ответом выдал свои мысли:

— Фазану золотую кормушку поставь, все одно в тугаи убежит.

«Решето… Не сумел держать тайну… Сразу же выблевал… значит, договорился с собаками…» И эмир с ненавистью посмотрел на Шоу и Амеретдина.

Тоска схватила за сердце. Ясно, англичане решили обойтись без него — эмира. Значит, локайский конокрад «клюнул» на приманку. Поверил, что из него, разбойника, как в детской сказочке «Царь — вор», сделают эмира или шаха. Конокрад — шах. Если инглизы сумели сделать водоноса Бачаи Сакао, мелкого воришку, королем целой страны, то почему бы им не превратить конокрада в эмира Бухары.

Но раздумывать Сеиду Алимхану долго не пришлось. Тяжеловесы джигиты, поигрывая мускулами на обнаженных руках, притащили в огромном глиняном лягане барана, запеченного целиком в яме на раскаленных булыжниках. И так как эмир всегда старался прежде всего удовлетворять телесные потребности, он оставил на время дела государства и принялся за дела желудка. Жалел он об одном: бутылка «Камю» осталась в хурджуне его ловчего, а ловчий стыл на ветру где-то в ущелье внизу. Все ели с удовольствием и даже с жадностью. Сначала еда — таков закон гор. Барашек, испеченный на камнях, впитывает все ароматы и соки листьев пахучих кустарников, луговой горькой полыни и может удовлетворить самый изысканный вкус. Дикарский, первобытный способ изготовления кушанья пришелся по душе даже всегда чем-то недовольному, неприветливому Шоу, который в противоположность сластолюбцу Сеиду Алимхану на первое место ставил дела и мало внимания уделял своим физическим потребностям. На этот раз он попросил позвать повара, изжарившего барашка, чтобы похвалить его. Но дикий локаец в темной растрепанной чалме, неряшливых лохмотьях, с лицом, поросшим столь же неряшливой растительностью, имел отталкивающий вид, и Шоу поспешил отделаться от него, швырнув на кошму золотую монету. Когда же локаец начал ловить для поцелуя руку, Шоу прогнал его: