Можно ли сейчас спорить с бешеным локайцем. И что там до кровавых счетов вековой давности. Но настроение господина командующего встревожило и обеспокоило Алимхана.

— А что скажет король Хабибулла Газий? Вы забыли, господин Ибрагимбек, что земли, о которых вы говорите, составляют часть Афганского государства. Разве вам позволят…

— Позволение в мече локайца, — зарычал Ибрагим.

У Сеида Алимхана засосало под ложечкой. Ибрагимбек протянул руку захвата к половине бывших владений его — эмира…

Он собрался с мыслями, почти с испугом поглядывая на иссиня-черное в сумраке с растрепанной бородой лицо разъяренного локайца, вздумавшего так не ко времени напоминать о каких-то правах катагано-локайских кочевников. Кому нужны эти «права», давным-давно брошенные в реку забвения.

Но Ибрагим, живой, свирепый, сидел перед ним и бранился, словно в базарном ряду. Ибрагима, необузданного, с железными мускулами, с острым мечом, не выкинешь в реку. Поеживаясь и еще больше бледнея, Сеид Алимхан пробормотал:

— Мы-то ничего… с Бадахшаном, Катаганом… ничего не говорим вот… афганцы…

— А при чем афганцы… при чем ты, эмир эмирата… Локайские кони топчут Бадахшан… Я хозяин… там… И все! — Он снова шлепнул по ладони кулаком. — Я не уйду из Бадахшана и Катагана! Я не пущу туда ни Хабибуллу, ни инглизов, ни тебя, эмир. Никого!

— А зеленое знамя?! — едва слышно выдохнул эмир. — А знамя, которое ты, Ибрагим, поклялся на коране водрузить на воротах Бухары?

— Хочет тетушка заставить сноху печь лепешки в тандыре, да ноготки у снохи острые. Хочешь ты, эмир, умыться красной локайской кровью. Не отдадут тебе локайцы ни Ханабада, ни Гейбада с его тропами Рустема, ни Хулма. Что завоевано, то завоевано.

Похвальба Ибрагима произвела на эмира неожиданно успокаивающее действие. Ибрагим кричал, шумел, но в голосе его звучали нотки обиды. У мальчишки хотят отнять игрушку. И он сварливо отбивается, совсем не уверенный, что у него игрушку не отнимут. Сеид Алимхан даже возликовал, поняв слабость локайца, и уставился на него в изумлении. Как это ему в голову не приходило, что Ибрагим сам плохо верит в себя, в свои силы.

— Что смотришь на меня, эмир? — выпалил Ибрагим. — Ты что, змея, что так смотришь? Не пугай. Мы — локай. Мы ничего не боимся.

Никакой почтительности! Никакого уважения. Понятно, что Ибрагим-конокрад меньше всего думает помогать эмиру вернуть трон.

Медленным движением руки Сеид Алимхан как бы отстранился от всего того, что наболтал в сердцах буйный локаец, и заговорил о принцессе Монике.

При первых же его словах Ибрагим поперхнулся и замолк.