Оберштандартенфюрер заправил крахмальную салфетку за борта своего черного эсэсовского мундира и принялся за еду.

Завтракали теперь в молчании. Офицеры оробели и ждали разгона. Господин чиновник, судя по приливам нездоровой, синей крови к шее и щекам, волновался, и очень сильно. Али Алескер сиял по-прежнему гранатовыми губами и занимался тем, что на Востоке называется ляганбардори, то есть подносил почетному гостю блюдо, забегая то с одной, то с другой стороны, очевидно рассчитывая ввернуть на ушко словечко.

Все больше Алексей Иванович сознавал безнадежность своего положения. Для дипломатии не оставалось ни времени, ни места. Он видел, что фашисты торжествуют, а генерал просто затеял игру в кошки-мышки.

Да и почему не поиграть, когда в желудке приятное томление от горячительного знаменитого ереванского коньяка, а в голове блаженство от приятных новостей с фронтов победоносного рейхсвера. Что касается этого большевистского комиссара, пусть пеняет на себя. Пусть на практике господа офицеры посмотрят, как надо поступать с врагами великого рейха.

Все шло к развязке, и Мансуров определял на глаз, с кем он успеет разделаться в первую очередь. Он вдруг почувствовал себя опять тем самым рубакой, комбригом двадцатых годов, но более расчетливым, злым. Оставалось…

Глаза внезапно у всех остановились и поглупели. Все, повернувшись, смотрели в конец мраморной террасы. Всех ошеломило видение совершенно невероятное в такой обстановке, в таких обстоятельствах.

Красота Гвендолен за те годы, когда она покинула имперскую службу в городе Пешавере, ничуть не поблекла. И если в то времена кое-кто называл молодую женщину божественной Дианой, то сейчас присутствующие, не слишком разбирающиеся в классической мифологии, смогли выдохнуть одно — Афродита. Да, за эти годы Гвендолен расцвела в полнокровную, дышащую нежностью и жизнерадостностью обаятельную красавицу, достойную украшать любой помещичий гарем. Последнее игривое сравнение целиком остается на совести Али Алескера и полнокровного господина чиновника. Надо сказать, что и тот, и другой побагровели. Побагровел и генерал, и не столько от прелестного видения, представшего перед ним, сколько от смущения. Генерал считал себя галантным кавалером. Что было ему делать? Он не мог теперь, вместо того чтобы рассыпаться в любезностях перед знатной, пусть несколько экзотической дамой, прервать великосветский завтрак для пусть необходимой, но хлопотной операции по задержанию большевистского комиссара. Генерал отлично понимал, что без неприятных осложнений не обойтись, вдруг придется применить оружие. Генерал не склонен был недооценивать смелости и мужества этих советских фанатиков. Скандал предстоял неминуемый.