С шумом, возгласами ввалился старый Джемшид в башню. С любопытством на него глядел комбриг. Никаких признаков неудовольствия или раздражения он не заметил. Если пуштун, начальник уезда, и выполнил свое намерение отобрать оружие у кочевников при входе, то, видимо, проделал все с достаточным тактом и любезностью. Ни великолепной старинной сабли, ни маузеров на вожде не было. Бледноликий визирь — тот всегда ходил без оружия. Остальные джемшиды — шофер и усатые телохранители, очевидно, остались внизу, около автомобиля.

Великий вождь не спешил. Он ждал своих всадников не раньше вечера следующего дня.

Старый Джемшид ликовал:

— Больше нет аллемани в степи. Все сделано, как ты хотел, дорогой зятек. Ты знаешь, почему мы опоздали? О! Ты и на самом деле не знаешь? Мы охотились.

— Охотились? На кого? — встрепенулся Мансуров. Он думал совсем о другом, и его мало интересовали развлечения вождя.

— Двуногая дичь! — басисто хохотнул старый Джемшид. — В куланьем логе — мы заблудились и дали крюку — вспугнули двоих. Они ехали, таясь от людей, на заход солнца. Мой шофер погудел им, а они стегнули коней и поскакали. Дураки! Разве можно ускакать от пули великого вождя джемшидов! Мы долго гонялись за ними — им помогали холмы и рытвины, но глаз мой остер, а сердце верблюда не бьется, не трясется.

— Пули великого охотника настигли жалких трусов, — пискнул с торжеством бледноликий визирь. — Оба лежат там…

— Жаль коней. Кони у них были хорошие.

— Кто они такие? — спросил Мансуров. — Почему надо было в них стрелять?

Его возмутило не то, что старый Джемшид стрелял и застрелил кого-то. Его поражала полная бесчувственность, равнодушие тона, каким говорил вождь об убитых.

— Они — аллемани, немцы. Они прятались в норах. Они спасали свои души, когда узнали про приказ хватать всех немцев.

— Все немцы в высоком государстве задержаны и… — заговорил начальник уезда, но поперхнулся. — И те, кто не сопротивлялся, отправлены в тюрьму. А те, кто не хотел сдаться… — он сидя поклонился и развел руками.

Напыжившийся, самодовольный восседал вождь. Он словно говорил: «Вот сделал приятное тебе, комбриг, и твоим русским».

Вбежал крайне возбужденный Аббас Кули.

— Ля фэта иля Али! Нет юноши, подобного Али! Ля сейфа иля Зульфикар! Нет меча, подобного Зульфикару! Господин Алеша-ага, одного привезли! Раненый, окровавленный.

— Кого привезли? — важно спросил старый Джемшид.

— Привезли пастухи того, в кого вы, господин вождь, изволили стрелять.

— Аллемани?

— Да, он еще живой, хоть и тяжелый.

По узким, тесным лестницам и переходам Мансуров и все остальные спустились во двор. На каменных плитах лежал ворох грязных лохмотьев в темных пятнах запекшейся крови.