И вдруг… Вдруг, ещё в восьмидесятые годы ушедшего века, в трудах историков (а особенно в художественных исторических произведениях!) о Царе-Миротворце впервые прозвучали совсем иные, ещё робкие, но уже явно сочувственные нотки. И спустя долгие десятилетия сквозь густо рисуемый облик угрюмого, тупого тирана вдруг стал проглядывать образ человечески вполне приемлемый и даже вызывающий некоторую симпатию.

Художественная историческая литература к этому шла смелей и уверенней профессиональных исторических произведений. Но и те уже могли признавать как успехи александровской модернизации хозяйства страны, так и безусловную миролюбивость его правления. Трудней и дольше приходили к признанию правильности александровского русофильства. Но настало даже и это, и о Царе-Хозяине всё чаще стали писать и говорить как о достойном защитнике русской идентичности. Это прозвучало уже не только со страниц статей и книг, а из уст государственных деятелей.

Больше того, из глубоких архивов старинной идеологии был извлечен, ещё недавно казавшийся невероятным, смысл идеи «народной монархии». О нём вовсю заговорили в газетах, и в эфире, и на экране. С каким удовлетворением улыбнулись бы, услышав и увидев это, и Лев Тихомиров, и Федор Достоевский, и Дмитрий Менделеев, и Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский…

Сто с лишним лет прошло со времен народной империи Царя-Мужика. Сто с лишком лет «передовые мыслители» её отрицали, клеймили, проклинали. Сто с лишком лет понадобилось, чтобы переболеть, перестрадать и перемаяться всеми иллюзиями «построения коммунистического общества», а затем и «невидимой руки свободного рынка», чтобы хоть мысленно снова прийти к здравому смыслу оценки исторических процессов…

Не к жизненной реализации этого смысла – к нему мы никогда не придем. Не придем уже потому, что у нас сейчас нет и не может быть людей масштаба и внутренней силы Александра III и его соратников. На тощей, донельзя «вытоптанной и вытравленной» грядке нынешнего российского общества такие личности не вырастают…

Но хорошо уже то, что к верным мыслительным обретениям мы, наконец, пришли и сегодня уже оказались способными отринуть сплошную несправедливость оценок и сплошное огульное очернительство и воздать давней эпохе и её людям пусть безмерно запоздалую, но искренне благодарную память.

И в этих обстоятельствах сегодня приходят в сознание два глубоко родственных слова – память и памятник. Они истинно родные, и памяти суждено всего лучше и явственней отражаться и воплощаться в памятниках. А они, как известно, при жизни героев не создаются. Об этом в своё время прекрасно сказал замечательный русский мыслитель В. Я. Курбатов: «В смерти есть грозная власть всякому явлению определить его единственное и подлинное место. При жизни мы можем быть больше или меньше себя, по смерти – только таковы, каковы были. Высокое выходит вперед, случайное – отпадает, сор повседневности сносится временем, и мы вдруг обнаруживаем, как мало знали существо ушедшего человека».