— Увы, им для того как раз и приходилось наново перерождаться, — сказал фон Штраубе.

— К примеру?

— К примеру, Древний Рим. Предначертано было, что падет через двенадцать веков после Ромула; тогда же он, как всем известно, и пал. Однако самые прозорливые услыхали Божий глас, что довольно жить лишь в наслаждениях и разврате, и на останках растленной, смердящей уже империи они сотворили мир христианский. Много других примеров из древности в подтверждение тому… Да что там! Весь мир наш предупрежден! Любой может прочесть эти предупреждения в книге Апокалипсиса. А избегнем ли мы пророчества, а стало быть, и конца света, один Господь знает. Ибо всем для того должно наново переродиться и возжелать царствия не земного, как подбивает искуситель, а Небесного.

Бурмасов сидел молча, еще более, чем прежде, задумчивый. Наконец сказал:

— Ладно, до всеобщего Армагеддона, мне так сдается, еще далеко; ну а с Россией, с Россией-то как? Твои эти… пророчества — могут они ее предостеречь?

И в который уже раз — пока что лишь слабым всполохом — перед фон Штраубе промелькнуло видение: жестокая звезда над черной водой и гарь в воздухе, наполняющем воспаленную страну.

— Думаю, могут, — сказал он. — Но для этого многое должно сойтись.

— Я так понимаю, перво-наперво, ты должен остаться жив, чтобы суметь свое пророчество передать, — стал загибать пальцы Бурмасов.

— Да, и это, конечно, — признал фон Штраубе.

— Далее, должен быть жив император Павел до той поры, пока ты ему не передашь; так?

— Вполне верно.

— Затем, — загнул третий палец Никита, — он должен тебя выслушать и тебе поверить. Верно рассуждаю?

— Куда уж как.

— Наконец, он должен внять твоим словам настолько, чтобы его сподобило начертать письмо для будущих веков. — Глядя на свои четыре загнутых пальца, князь вздохнул: — Да, всё вместе — нелегкая задача. Выходит, одного тебя спасти — это лишь четверть всего дела. Но, допустим, управились… — Он разогнул один палец. — Однако надо еще уберечь до поры от смерти императора, а она, костлявая, уже примеривается, обхаживает его вокруг, во всей империи он, сдается мне, один этого не разумеет. — Еще один палец, впрочем, разогнул. — Далее, — продолжал, — надо приложить усилия, чтобы сия взбалмошная персона в нужную минуту тебя приняла, к тому же тебе целиком поверила. И — на десерт — чтобы она оставила свое послание для потомков…

— Да вы что, друзья мои! — решил все-таки вмешаться Двоехоров. — Неужто, Никита, не видишь, что твои прожекты неисполнимые?

— Отчего так? — нахмурился Бурмасов.

— Нет, — пояснил Христофор, — Карлушу мы, пожалуй что, выручим от беды. Шпага моя к тому всегда готовая. Выручали — выручим и еще… Положим даже, и заговору против венценосной особы мы до поры сумеем повредить, хотя с этим оно, конечно, потруднее. А вот чтобы на что-то нашего государя сподобить, это ты, Никитушка, больно размахнулся. Всем ведомо — своенравен, и ни на что даже самое разумное подвигнуть его никакими силами нельзя. Нет, в таком деле я вам никак не товарищ.

— Что ж, каждому свой аршин, — сказал князь. — Но Карлуше помочь ты, я понимаю, берешься?

— А как иначе? — даже удивился подпоручик. — Разве я шпагой своей уж не доказал?

— И в том, чтобы попытаться уберечь до поры императора, — продолжал Бурмасов, — ты заинтересован до крайности, а то гляди — не поспеешь с женитьбой на этой… ну, с родинкой которая.

— На Елизавете Кирилловне, — подсказал Двоехоров, слегка обиженный его беспамятливостью на сей предмет. — Тут, сколь бы ни трудно, а живота не пощажу.

— Вот! А говоришь — не товарищ! Хоть на эту половину, а все же товарищ.

— Ну на половину я согласен, — подтвердил Христофор. — На эту половину — вот тебе моя рука… А чтобы вразумлять или подвигать государя…

— Ладно, — согласился Бурмасов. — Это, считать будем, дело мое. Тут что-нибудь да придумаем. Чтобы Никита Бурмасов да не придумал, когда речь идет о спасении Отечества! Пускай даже через века!..

Фон Штраубе, однако же, слегка убавил его самоуверенность.

— Боюсь, что ты все-таки самого главного не учел, — сказал он.

Бурмасов снова нахмурился:

— О чем ты?

— О том, — сказал барон, — что при всей твоей отваге и при всех твоих придумках тебе на дано перепрыгнуть через века. Надо ведь еще, чтобы тот, кого спустя сто или двести лет это послание достигнет, внял ему и что-то совершил.

На сей раз долго Бурмасов почесывал в затылке, обдумывая его слова.

— Это, брат, наповал сразил ты меня… — проговорил он. — Мда, через века — оно и вправду затруднительно… — Но после минуты-другой раздумий добавил: — Хотя, впрочем, и тут мысль одну имею…

И Двоехоров, и фон Штраубе взглянули на него несколько удивленно.

— Ты — деспозин, так? — спросил он. — Стало быть, и дети твои, ежели появятся на свет, будут также деспозинами. И внуки, и правнуки — верно я понимаю?

— Вполне, — подтвердил фон Штраубе.

— И наделены будут тем же даром, что и ты?

— Да, это непреложный дар всего семейства Грааля…

— Вот все и решилось! — радостно воскликнул князь. — Тебе надо, как и Христофору, жениться, обзавестись потомками; они обзаведутся своими; так потомством своим и дотянешься через века!.. Вот только, — вдруг забеспокоился он, — ты ж, кажись, монах… Как там у вас в ордене касательно женитьбы?

— Я не принимал пострига, — сказал фон Штраубе. — Деспозины не принимают его — как раз во имя непресекновенности своего рода.

— C’est magnifique!^[58] — вновь возликовал Никита. — Вот и женишься! Только всенепременно тут, в России, чтобы потомок твой был в нужном месте в нужное время!.. А мы насчет своего потомства расстараемся, верно Христофор? Чтобы всегда было кому деспозинов поддержать!

— Чего ж не постараться? С таким делом можно и постараться, — с легкостью согласился Двоехоров.

Тут лишь фон Штраубе вдруг понял одно из своих видений. Ну да, это не он и не Бурмасов сидели под странным освещением, льющимся из стеклянных кругляшков. Это были их дальние потомки — тоже, впрочем, Бурмасов и фон Штраубе, прокарабкавшиеся через толщу столетия. А где-то неподалеку от них были и потомки Двоехорова, хотя они ощущались гораздо слабее… Вот только страшная звезда — она тоже была. Замерла в небе и горела над черной водой…

«Вода! Вода!..» — кричали где-то. Фон Штраубе сейчас не мог понять, тоже из видения были эти возгласы или разносились наяву…

Бурмасов между тем, вполне своей смекалкой довольный, продолжал:

— Видишь, как все славно выходит! И вовсе не так безнадежно, как чудилось сперва. Спасем с тобою, Карлуша, Россию-матушку! Благо это великое будет — все равно как спасти неразумное дитя.

— Ты под дитём неразумным Россию разумеешь, никак? — удивился Двоехоров этому уподоблению. И вдруг прислушался. — Не слышишь?.. Сдается, что-то кричат…

Да, значит, фон Штраубе не почудилось — вправду кричали; только вот что? Слово «вода» он в тех криках различал вполне отчетливо, а что еще, кроме «воды», он никак не мог разобрать.

Бурмасов за своими мыслями и прислушиваться не стал. Он и от Христофора услышал только первую часть вопроса, поэтому ответил горячо:

— Конечно, дитя! Большое, но неразумное дитя! Географии сколько хочешь, а вот разума… Нет, разум присутствует, конечно, да какой-то больно особенный. С таким особенным разумом недалеко и до беды.

— Чем же тебе она для тебя разумом не вышла? — спросил Двоехоров.

— Да тем, что завсегда норовит пилить под собой сук! Татарва уже рядышком, а князьки наши меж собою воюют. Ляхи Москву спалили, а наши никак не выяснят, кому после Тушинского вора царем быть. А чуть смути чем-нибудь, как тот же Емелька Пугач, уж такая смута пойдет, что попробуй-ка управься… Или это: пространство занимает такое, что аж на Америку перекинулась, а для столицы и места на земле не нашла, позаимствовала у Нептуна. Что за место, право! Людям и рыбам тут надобно жить попеременно!.. — Вдруг насторожился: — Э, а вправду ведь кричат…

— А что я тебе говорил! — вставил Христофор.

— Накаркал я сейчас, кажется, — сказал Никита, с этими словами вскочил и распахнул окно.

«Вода! Вода!» — тотчас ворвались крики с улицы. И еще кто-то кричал:

— Потоп!..

Фон Штраубе с Двоехоровым тоже разом подскочили к открытому окну.

Улицы, собственно, под ними уже не было — всю забрала вспенившаяся пучина, несущая на себе мусор, обломки домашней утвари, даже кладбищенские гробы. Вода с шумом врывалась в подвалы, вынося оттуда прах и перепуганных крыс. Этот шум заглушал людской визг и крики, разлетавшиеся по городу:

— Караул! Потоп!..

— Лодка! — сказал Никита. — Пошли скорей. А то ежели еще подымется, то и нас захлестнет.

— Где, где лодка?! — стал вглядываться Двоехоров.

— Пошли, пошли! — потянул Бурмасов и его, и фон Штраубе. — Живее, а то не увидишь эту свою, с родинкой… Все, прости, забываю, как ее…

— Елизавета Кирилловна, — не преминул вставить Двоехоров, устремляясь вместе с бароном вслед за Никитой к лестнице.

Вода уже подошла к ступеням бельэтажа. Просвечивалась лишь верхняя часть парадного выхода, за который тоже ревела и мчалась водная стихия.

Глава XVI Потоп. Бурмасов обучает видеть невидимое

Глава XVI

Потоп.

Бурмасов обучает видеть невидимое

…едва не вплавь выбираясь из затопленного подъезда, на ходу скидывая тяжелый, тянущий вниз рыцарский плащ.