Сдавившая со всех сторон ледяная вода была рослому Двоехорову по грудь, ему, фон Штраубе, по шею, а невысокому князю и вовсе доходила едва не до подбородка. Вода мчалась так близко у глаз, что видеть можно было не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, и крики про потоп неслись теперь уже неведомо откуда, над самой этой водой, точно ею и порожденные.

Никакой лодки не было видно. Мимо проносило всяческий хлам.

— Берегись! — успел крикнуть Двоехоров, и фон Штраубе едва увернулся, чтобы несомый водой венский шкап не саданул его по голове.

По шкапу метался белый шпиц и протяжно скулил, вторя людским возгласам.

— Держись, Карлуша! — подбодрил Христофор. — Там лодка впереди!

Никакой лодки фон Штраубе не увидел. Вода с каждым мигом прибывала. Теперь ему уже доходило до подбородка, а Никита совсем бы захлебнулся, если бы Христофор не помогал ему держать над пучиной голову. Барон, хотя и мог еще самостоятельно дышать, но сил для этого оставалось все меньше, приходилось перебарывать эту ледяную пучину для каждого вдоха.

Оступившись было, на миг ушел под воду с головой, но за что-то сумел уцепиться. Лишь после того как снова вдохнул воздуха, вдруг с ужасом понял, что это было…

То был несомый стихией труп Мюллера, все еще связанный, с кляпом во рту, но только из груди у него торчал глубоко вонзенный стилет. Последнее, что увидел фон Штраубе, были открытые глаза мертвого лекаря, словно бы с укоризною взиравшие на него…

В следующий миг вода стала столь высока, что дышать он уже не мог. Утратив силы бороться со стихией, с головой погрузился в ее зыбь и мог зрить, как в том ведении, только черную воду, сомкнувшуюся у него над головой…

* * *

…Ведь он умер — почему же так долго не приплывает за ним перевозчик Харон на своей ладье? Слышны только далекие всплески его весла; за кем он плывет пока что?..

Боже, сколько их — тех, за кем предстоит ему плыть! Трупный смрад, как от Мюллера, наполнил всю страну… Но какую страну? Где она?..

Да ведь, Господи, эта самая страна и есть, но только унесенная временем на век с лишним вперед! И он — это уже, кажется, не он, а тот, другой, отстоящий от него на век вперед фон Штраубе. Пронзенный штыками, брошен в воду; вот от чего — от его крови — та вода так черна!..

А отчего так зла звезда, горящая на дневном небе над всей страной? Рождение какого зверя из Апокалипсиса она знаменует?..

«Неужто не предостерегли с Бурмасовым от полымя страну? — подумал он и удивился тому, что, мертвый, он как-то все-таки мыслит. — Неужели не состоялось то послание через век?..»

...Но что это, боже, что это?!. Оно, то самое послание!.. Почему оно горит, чьей рукой брошено в огонь?..

Скорчилось в огне, сгорело!.. И значит, быть зверю, и полыхать в небе зловещей той звезде!..

Впрочем, впрочем… Вот оно! И не сгоревшее вовсе, не могло оно вот так вот, дотла! Не сгорают подобные послания! Кто-то уже другой — но он знает, что и это его потомок, только еще более далекий, — подхватывает послание… И понемногу блекнет, растворяется в небе сатанинская звезда… И вот он уже на палубе триеры под названием «Голубка», тот дальний потомок его — стоит в окружении тех, кому лишь и должно там находиться…^[59]

Значит, все не напрасно, подумал он. Но что, что не напрасно, если он уже мертв и не передаст никакого послания: оно растворится вместе с ним в этой ледяной воде…

Вот уже и Харон плывет наконец за ним. Берет в свою ладью. Затем склоняется над его тенью и произносит нечто странное, чего, обращаясь к тени, кажется, не должен бы говорить.

— Карлуша, друг ты мой дорогой… — говорит он. — Ты меня слышишь, Карлуша?..

* * *

— …Карлуша… — услышал он снова и, вдруг узнав голос, понял, что все-таки жив.

Фон Штраубе приоткрыл глаза и увидел склонившегося над ним Бурмасова.

— Карлуша! — воскликнул тот. — Дышишь!.. Слава те, господи! Кажись, вовремя вытащили тебя! Воды нахлебался — да это ничего! Коли дышишь, уже раздышишься… Э, да ты дрожишь весь…

И правда, фон Штраубе ни слова не мог произнести. Вернувшись к жизни, он сознанием еще не успел ощутить холода, но тело уже вступило в свои права, и его содрогала такая дрожь, что зубы ходили ходуном, отстукивая дробь, как барабанные палочки.

Бурмасов достал фляжку с ромом:

— На-ка хлебни.

Фон Штраубе сделал несколько глотков. Тепло тонкой струйкой прошло где-то в глубине тела, отчего дрожь только усилилась, но зато барон обрел способность видеть творившееся вокруг.

Он сидел в большой лодке, настолько переполненной дрожащими тоже людьми, что, казалось, вода вот-вот перехлынет через борта. Потоп, однако, явно начинал спадать, волны теперь неслись не столь бурно, их лодка проплывала ниже кромки первых этажей, а кто-то брел по улице, лишь немного выше пояса погруженный в воду.

Среди гребцов барон увидел возвышавшегося над всеми Двоехорова, веселей и проворней других орудовавшего веслом. При этом он подбадривал остальных:

— А ну шире загребай! Ваше счастье, что на веслах, лучше согреетесь!.. — А заметив, что фон Штраубе смотрит в его сторону, крикнул ему: — Живой, Карлуша? Ничего, скоро будем в тепле — вовсе жизни возрадуешься!..

— Он-то тебя и выловил и до лодки доволок, — сказал Бурмасов. — Да и я бы без него небось пропал…

Фон Штраубе, наконец кое-как совладав со стучащими зубами, спросил князя:

— Видел Мюллера?

— Живой, стало быть? — отозвался Бурмасов. — А ты боялся, с голоду помрет…

— То-то и оно, что не живой, — ответил барон. — Как раз труп мне навстречу плыл.

— Утонул, стало быть?.. Не скажу, чтобы мне слишком жаль было шельму.

— Нет, причина другая, — проговорил фон Штраубе, отдавая со словами все крохи скопленного тепла. — Ему, связанному, кто-то в грудь всадил стилет, а потом труп, наверно, водой вымыло из того подвала.

Рукоятка, торчавшая из груди Мюллера, сейчас опять возникла у него перед глазами, и лишь тут барон вдруг понял, что еще в тот миг успел узнать ее. То был, без сомнения, мальтийский стилет, какие давались всем рыцарям при вступлении в орден.

— Свои ж небось и прикончили, — заключил Бурмасов. — С них, с масонов, станется.

Дрожь позволяла говорить лишь коротко.

— Нет, — сказал фон Штраубе. — Это орден. Орденский был стилет.

При этом сообщении князь присвистнул.

— Ошибиться ты часом не мог?

Барон только покачал головой.

— Заколоть, значит, борова… — задумчиво произнес Никита. — Не пойму, им-то, орденцам, это пошто?

Ответить пока было нечего… Однако тут фон Штраубе заметил, что при упоминании об ордене из другого конца лодки две пары глаз метнули взгляды в их сторону. Все вымокшие люди до сих пор казались ему одинаковыми, но тут он сразу узнал тех двоих. Это был комтур ордена граф Литта и его безмолвный слуга Антонио.

— Тише! — шепнул он. — Кажется, нас слушают…

Князь незаметно посмотрел в ту же сторону, что и он, и тихо проговорил:

— Ба! Знакомая персона. Комтура этого видел однажды… А с ним рядом кто?

— Антонио, слуга, — так же тихо сказал фон Штраубе. — Он немой: когда-то вырвали язык, но слышит хорошо.

— Вот про слугу безъязыкого ты мне ничего не говорил, — отозвался Бурмасов. — Между прочим, весьма напрасно. Кажись, в нашей комедии прибавляется действующих лиц… И очень удачно складывается, даже, смотри-ка, потоп нам в помощь. Сама фортуна занесла на этот ковчег тех, кто мне как раз и надобен…

Что имел в виду Никита, фон Штраубе не сумел понять.