— О да, отец непременно возрадуется моему поступку! — воскликнул Александр. — И пагубный для меня разговор может не состояться вовсе!.. Господа, вы вселили в меня надежду! Само Провидение привело вас ко мне!.. Здесь вы, надеюсь, в безопасности… — Бурмасов и фон Штраубе при этих словах кронпринца лишь переглянулись, но не стали ему возражать. Между тем цесаревич продолжал: — Будьте же моими почетными пленниками, не покидайте дворца, дабы снова не подвергаться опасностям! Все, чего вы пожелаете, будет вам предоставлено немедля. — Он заметил несколько недовольный вид Бурмасова: — Вас, кажется, князь, что-то не вполне устраивает в моем предложении?

— Ваше высочество, — вынужден был сказать Никита, — наша благодарность вам не имеет границ, но один раз нам придется нарушить ваше приказание не покидать дворца. В эту пятницу нам с бароном необходимо будет отлучиться.

— Неужто по амурным делам? — лукаво спросил великий князь. — Вот уж не думал, что и рыцарям Мальтийского ордена не чуждо сие.

— Нет-нет, — поспешил сказать Бурмасов. — Это дело как раз касается тайны того самого откровения, которым барон должен поделиться с государем. Нижайше прошу, ваше высочество, меня простить, но более сказанного поведать вам никак не могу.

— Что ж, понимаю — Тайна… — не стал упорствовать престолонаследник. — Ну тогда в моей власти придать вам усиленный караул.

Однако Бурмасов сказал:

— Увы, и этого никак нельзя, ваше высочество. Если бы вы только изволили дать нам в сопровождение семеновского поручика Двоехорова…

— Считайте, он ваш, — заверил Александр.

— И еще одна просьба… — продолжал Никита. — Не вполне, правда, обычная…

Цесаревич стал серьезен.

— Слушаю, князь…

— Нам необходимо в целях безопасности устроить некоторый машкерад — переоблачиться в статское платье, изменить лица…

— О, до машкерадов, говорят, моя покойная прабабка Елизавета Петровна была большая охотница, — уже совсем весело улыбнулся Александр. — Предпочитала это всем другим забавам. Даже осталась ее машкерадная комната. Я велю слугам вас туда препроводить.

— Нет-нет, ваше высочество, только прошу, ради бога, без слуг! — воскликнул Бурмасов. — Никто более не должен об этом знать!

— Что ж, — согласился цесаревич, — когда понадобится, я сам вас препровожу. Даже принцы крови должны следовать древнему закону гостеприимства… Однако сейчас, — добавил он, — не сочтите меня негостеприимным, господа: великая княгиня не слишком хорошо себя чувствует после долгой дороги и уже, должно быть, меня заждалась.

Отвесив низкий поклон, друзья поспешно вышли из великокняжеского кабинета.

Фон Штраубе опять сидел в кресле в своей комнате, а Бурмасов, как и давеча, не в силах угомониться, вымеривал комнату шагами.

— Виктория, брат! Почти что окончательная виктория! — восклицал он. — Считай семь осьмых сделали для будущего спасения России! Теперь уж будет тебе аудиенция у Павла, попомни мое слово! Что б ты делал без Никиты Бурмасова! — не позабыл он похвалить и себя.

— Да, ловко ты цесаревича направил, — признал фон Штраубе.

— Вот со злодеями расправимся в пятницу, — ликовал, все расхаживая, Никита, — а там и до аудиенции останется совсем чуть. Ты уж там только не оплошай, Карлуша!.. А дальше женим тебя, уже и знаю даже, на ком женить! И сам женюсь, благо богат, кажись, снова. Оба женимся — будет кому и через сто лет Россию спасать! Чтобы всегда были фон Штраубе и Бурмасовы, готовые спасать Русь-матушку!.. Но первое дело — все-таки злодеев не упустить.

— А для этого — прежде самим спастись, — вставил барон. — Как видел, и дворец не больно надежная защита.

Слова его не замедлили подтвердиться. Бурмасов, что-то еще восклицая, притопнул ногой, и тут же раздался грохот, словно стена обрушилась.

Но это была не стена, а огромная картина в многопудовой раме, вдруг обрушившаяся на ложе фон Штраубе, отчего оно переломилось пополам.

На какое-то время друзья замерли, потрясенные, затем оба подскочили к кровати.

— Веревки подрезаны, — сказал Никита. — Случись ночью — все бы кости тебе переломало. Видишь, сам Господь снова помогает! Если б я не топнул ногой…

— Да, вновь ты мой спаситель… — вынужден был подтвердить фон Штраубе.

— Спаситель не спаситель, — сердито отозвался Бурмасов, — а мне всё это уже начинает порядочно надоедать! Я С этими словами он стал нетерпеливо дергать ленту колокольчика для вызова слуг.

На такой трезвон сбежались разом все трое — невысокий Гармаген, округленный Евтихий и высокорослый Поликарп, и при виде происшедших разрушений такой искренний испуг застыл у всех троих на лицах, что и заподозрить кого-нибудь из них было, право, грешно.

— Кто-то подрезал веревки, — грозно проговорил Бурмасов, прохаживаясь перед ними.

Все три пары глаз выразили ужас.

— Боже, в государевом дворце! — едва смог произнести Гармаген.

— Спасибо, Господи, что до беды не довел! — часто закрестился Евтихий.

— Да как же это, как?!. — недоумевал Поликарп.

Видя, что первый натиск ничего не дал, Бурмасов продолжил:

— И подрезать эти веревки мог только кто-то из вас.

— Из нас?! — в ответ хором прозвучало восклицание.

— Да, из вас! — упорствовал Никита. — А поскольку подрезать веревки можно только ножом, то я спрашиваю: у кого из вас есть при себе нож?.. Ну! Мне что, самому выворачивать у вас карманы?

Однако и это ничего не дало, ибо складные ножички из карманов вытащили все трое.

— Браво! — нахмурился Бурмасов.

— Все трое, как тати, при ножах… И зачем они вам?

— Для чистоты: между паркетинами скоблить, — ответствовал Гармаген.

— Лучину для печки щепить, — сказал Евтихий.

— Свистульки для прачкиных детишек вырезываю, — признался Поликарп.

— Ну-ка, дайте сюда. — Никита взял все три ножа, раскрыл их и внимательно осмотрел лезвия. — Вот! — торжественно заключил он. — Только один остёр, остальными веревку шелковую не надрежешь. Чей это?

— Мой… — робко сказал маленький Гармаген. — Только я — Господом клянусь — ничего!..

Никита был грозен, как Марс.

— Ничего, говоришь?.. А ну-ка вы двое, — приказал он Евтихию и Поликарпу, — возьмите свои ножи и попробуйте сделать на веревке такие же надрезы.

Они послушно исполнили его приказание.

Бурмасов и фон Штраубе вместе осмотрели веревку. Все надрезы, и прошлые, и новопроизведенные, были с виду совершенно одинаковые.

Посопел еще Никита носом, посопел — ну а что было делать? — возвернул всем ножи да велел обломки кровати и картинной рамы убрать и новое ложе для фон Штраубе принести, что и было незамедлительно сделано.

— Напрасно ты сейчас раскрылся, что их подозреваешь, — сказал фон Штраубе, когда слуги ушли. — В пятницу злодей будет слишком осторожен.

— Ничего, — ответил Бурмасов, — зато он и сейчас поосторожнее будет, а до пятницы нам еще бы как-то дожить. Ну а там уж такой машкерад устроим, что все одно не признает. Да и не лакея главное изловить, а ту персону, что всю эту охоту устроила. Вот от кого машкероваться так машкероваться, ибо чую — знает сия персона обоих нас так же хорошо, как и мы ее.

— Ты полагаешь — это?..

Фон Штраубе не стал договаривать, однако же Бурмасов кивком подтвердил, что явно оба они думают об одной и той же персоне.

— Ты, Карлуша, ложись, а я тут прикорну, — сказал он усаживаясь в кресло. Да свечей не станем гасить. — С этими словами он зарядил оба своих пистолета и положил их на столе рядом с собой.

Глава XXI в которой друзья, готовя ловушку другим, попадают во встречную ловушку

Глава XXI

в которой друзья, готовя ловушку другим, попадают во встречную ловушку

До пятницы ночами спали попеременно, в остальную же пору не знали, как избыть время, мучась от нетерпения.

В пятницу с утра Никита пребывал в ажиотации, то и дело приговаривая:

— Изловим!.. Всех изловим ужо!..

Лишь дождавшись прихода Двоехорова (прежде он ни на миг не желал оставить фон Штраубе одного), Бурмасов отправился к великому князю и вскоре вернулся, волоча с собой целый ворох нарядов и какую-то большущую шкатулку. У него хватило дерзости не впустить в комнату даже самого великого князя, которому все их приготовления были до крайности любопытны. Он запер комнату на ключ и только затем приступил к подготовке машкерада.

Сразу вышло затруднение с Двоехоровым. На машкеровку тот был готов, но лишь при том условии, что непременно останется в чине поручика, к тому же непременно своего Семеновского полка.

— Лицо там как-нибудь до неузнаваемости подправьте, — сказал он, — а от мундира своего никак не отрекусь.

— Тебя ж не узнает никто, — увещевал его Бурмасов. — Так и задумано, чтоб не узнали. Что тебе тогда за различие, в каком мундире? Да хоть попадьей вырядись!

— Ну ты и скажешь — попадьей! — буркнул Двоехоров. — А ежели все-таки признает кто да Елизавете Кирилловне донесет, что я попадьей по Петербургу выхаживаю? Хорош я тогда перед ней буду!

— Да коли узнают, — начинал злиться Никита, — тогда можно и на дело не выходить! Ступай тогда лучше к своей этой… с родинкой!

Видимо, за то, что Бурмасов назвал не бородавкой, а родинкой сей предмет, Христофор наконец все же согласился на некоторую уступку. Сошлись на том, что будет он не семеновцем, а драгуном, но, разумеется, драгунским поручиком, ниже никак. С неудовольствием он сменил зеленый семеновский мундир на красный драгунский, еще с большим неудовольствием надел черный парик и уж вовсе с отвращением наблюдал в зеркало, как Никита жженой пробкой придает его русым усам неподобающий семеновцу черный цвет. Когда же Бурмасов открыл шкатулку с комедиантским гримом и начал менять ему форму носа, Двоехоров наблюдал за сим действом уже в полной отрешенности, наконец, кажется, смирившись с поруганием своей персоны.