Вернувшись, Дзюнъэй оставил условленный знак для Такэды — три чёрных камушка, выложенных в определённом порядке у корней старой сосны в саду. Это означало: «Подтверждаю. Место известно». Он чувствовал себя странно: он, ниндзя клана Кагэкава, теперь работал на свою первоначальную цель, добывая для нее информацию.

Именно в этот момент его настигла Акари.

Она появилась внезапно, как всегда, вынырнув из толпы служанок, возвращавшихся с рынка. Её лицо под слоем дорожной пыли было искажено холодной яростью.

— Где ты пропадаешь? — её шёпот был похож на шипение разъярённой кошки. Они стояли в узком проходе между двумя складами, притворяясь, что она подаёт ему милостыню. — Прошли уже все сроки! Он всё ещё жив! Что ты делаешь?

Дзюнъэй, глядя в землю, сделал вид, что благодарно кивает за монету. Его собственный шёпот был спокоен, но внутри всё сжималось.

— Охрана… усилена. — Он говорил обрывисто, играя роль человека, который с трудом вспоминает речь. — Он подозрителен. Каждый его шаг проверяют. Нет момента. Нужно ждать.

— Ждать? — Акари чуть не выкрикнула, но сдержалась. — Мы ждали уже слишком долго! Оябун недоволен! Ты что, решил здесь обустроиться? Завёл себе дружков среди этих… солдат?

— Нет. Но цель… сложнее, чем казалось. — Это была осторожная попытка подготовить почву, отвести гнев от клана. — Нужно сообщить Оябуну. Возможно… возможна ошибка.

В глазах Акари вспыхнуло настоящее пламя. Он видел, как её пальцы сжались в кулаки.

— Ошибка? Ты осмелился усомниться в решении Оябуна? Ты слышишь себя? Твоя задача — выполнить приказ, а не философствовать! Ты становишься слабым, Дзюн. Мягким. Как перезрелая хурма.

Она сунула ему в руку не монету, а маленький, острый камушек — знак того, что следующий контакт будет последним.

— Я передам твои… сомнения. Но я предупреждаю тебя. Не заставляй меня приходить за тобой самой.

Она исчезла так же быстро, как и появилась, оставив его с камушком, впивающимся в ладонь, и с тяжёлым предчувствием.

Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. На следующее утро, когда он шёл за водой к колодцу, мимо него проскочил неприметный прохожий. Их плечи едва коснулись, и в руке Дзюнъэя оказался крошечный, туго свёрнутый клочок рисовой бумаги.

В своей каморке, дрожащими руками, он развернул его. Иероглифы были выведены безжалостной, знакомой рукой делопроизводителя клана. Ни приветствия, ни подписи. Только сухой, беспощадный приговор:

«Ты — инструмент. Твоя задача — рубить, а не думать о качестве древесины. Выполняй приказ. Или ты предатель? Следующий сигнал от тебя должен быть сигналом об успехе. Иначе мы придём за тобой сами. И за твоим «тигром»».

Он сидел на своей нарде, сжимая в руке этот клочок бумаги. Слова жгли ему кожу. «Инструмент». «Рубить». «Предатель». Ультиматум был ясен. Он больше не мог тянуть время. Клан шёл на штурм. И если он не нанесёт удар первым, они сделают это сами. И убьют его как отработанный материал, как бракованное орудие, которое осмелилось затупиться.

Он посмотрел на свою котомку, где в потайном отделе лежал свёрток с красной лентой. Яд О-Судзу. Решение, которое он так отчаянно пытался отдалить, теперь настигло его. Угроза стала прямой и двусторонней. Отступать было некуда.

«Отличная работа, Дзюн, — с горькой иронией подумал он. — Ты хотел предотвратить кровопролитие. И теперь рискуешь устроить бойню прямо здесь, в сердце замка. Два тигра готовятся к схватке, а ты — жалкая мышка, которую раздавят между ними».

* * *

Ночь опустилась на замок Каи, тяжёлая и беззвёздная. В коридорах царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерными шагами ночных дозоров. Дзюнъэй, не спавший, как и многие в эту ночь, услышал тихий скребущий звук у двери своей каморки. На пороге стоял тот самый паж, что водил его к Макимуре. Его лицо было бледным и серьёзным.

— Иди за мной, — только и сказал он. — Тихо.

Их путь лежал по самым тёмным и редко используемым переходам. Паж, казалось, знал каждую щель в стене. Они миновали спящую охрану, прошли через потайную дверь за гобеленом и наконец оказались у знакомой массивной двери в покои даймё. Стражники, стоявшие на посту, на этот раз лишь молча отступили, пропуская их.

Дзюнъэй вошёл. Комната тонула в полумраке. Лишь одинокий светильник на низком столике отбрасывал дрожащие тени на стены, уставленные свитками и книгами. Воздух был густым от запаха старой бумаги, туши и усталости.

Такэда Сингэн сидел за столом, склонившись над развёрнутыми картами. Он был без доспехов и официальных одежд, лишь в простом тёмном хлопковом кимоно. Его лицо, освещённое снизу пламенем светильника, казалось вырезанным из старого, полированного дерева — мудрым, жёстким и невероятно усталым. Глаза были прищурены, на лбу залегла глубокая складка концентрации. Он не заметил их входа, полностью погружённый в свои мысли.

Рядом с картами лежал листок бумаги, на котором были начертаны несколько строк изящной каллиграфией. Дзюнъэй, обладая острым зрением, успел прочесть:

Стихотворение оставалось незаконченным.

Паж кашлянул, почтительно склонив голову. Такэда вздрогнул и медленно поднял взгляд. Увидев Дзюнъэя, он не удивился, лишь кивнул и жестом отпустил пажа. Дверь закрылась, оставляя их одних.

— Ну? — голос Такэды был низким и хриплым от усталости. — Что ещё за тень ты нашёл, «зрячий слепец»?

Дзюнъэй сделал шаг вперёд. Свет от светильника выхватывал его фигуру из темноты.

— Тень длиннее, чем я думал, господин. Она тянется из лагеря вашего врага. Но исходит не от самого даймё.

Такэда отложил кисть. Его глаза сузились.

— Объяснись.

— Есть человек… советник высокого ранга при дворе Уэсуги, — начал Дзюнъэй, выбирая слова с величайшей осторожностью. — Он действует за спиной своего господина. Именно он нанял… тех, кто должен был нанести удар. Его цель — не победа. Его цель — хаос. Смерть могущественного правителя… она станет спичкой, брошенной в бочку с порохом. Война, которая вспыхнет, уничтожит всё на своём пути. И на пепелище он надеется построить своё собственное царство.

Он не назвал имени Макимуры. Ещё нет. Но картина была нарисована достаточно ясно.

Лицо Такэды стало мрачным, как грозовое небо. Он медленно поднялся и прошёлся к окну, глядя в чёрную пустоту ночи.

— Имя этого… советника? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сначала доказательства, господин. Потом имя, — тихо, но твёрдо ответил Дзюнъэй. — Мои источники… ненадёжны. Но я могу их проверить.

Такэда обернулся. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.

— Почему? — спросил он неожиданно. — Почему ты рассказываешь мне это? Что тебе за дело до наших распрей? Кто ты на самом деле?

Это был самый опасный вопрос. Дзюнъэй опустил глаза.

— Я… тот, кто видел, что вы строите. А не разрушаете. И тот, кто считает, что такое правление стоит сохранить.

Он посмотрел на незаконченное стихотворение. — «Тяжело строить миром». Это правда. Легко приказать казнить, послать армию, сжечь деревню. Тяжело — обеспечить этим людям мир и процветание. Вы выбрали тяжёлый путь. И за это… вас хотят убить.

В комнате повисла тишина. Двое мужчин, враги по определению, стояли друг напротив друга, разделённые светом одинокого светильника, но соединённые странным, тревожным пониманием.

Такэда медленно кивнул. Он подошёл к столу и взял свой незаконченный стих.

— Страшно не вражеское копьё у ворот, — произнёс он, глядя на иероглифы. — Его можно сломать. Его можно предвидеть. Страшно предательство за спиной. Яд, который капля за каплей точит тебя изнутри. Ты никогда не знаешь, откуда придёт удар. От того, кому ты доверял? От того, кого считал другом? — Он посмотрел на Дзюнъэя. — Или от слепого монаха, пришедшего с предупреждением?

В его голосе не было упрёка, лишь горькая, усталая ирония.

Внезапно снаружи, совсем близко, раздался громкий лай собак, а затем окрик часового. Оба мужчины вздрогнули и замерли, прислушиваясь. Сердца заколотились в унисон. Но через мгновение всё стихло. Лай сменился скулёжем, и шаги патруля удалились.

Такэда выдохнул. На его лице на мгновение мелькнула тень улыбки.

— Видишь? Даже стены имеют уши. И лают. — Он снова стал правителем. — Хорошо. Добудь свои доказательства. Но помни: если это ловушка, тебе не поздоровится. А теперь иди. И будь осторожен. Тени… они бывают разными.

Дзюнъэй поклонился и вышел. Его провожал тот же паж. На прощание юноша, всё ещё бледный, прошептал:

— Он сегодня… совсем не спал. Говорят, у него снова болит старая рана. Бремя власти, ничего не поделаешь.

Да, — мысленно согласился Дзюнъэй, выходя на холодный ночной воздух. — Бремя. И я только что добавил на его плечи ещё один тяжёлый камень. Надеюсь, я не ошибся. Он посмотрел на тёмные очертания замка против ночного неба. Или мы оба погибнем.

* * *

На следующее утро Дзюнъэй проснулся с ощущением тяжести на груди, будто на него всю ночь давил камень. Воздух в каморке был ледяным, и не только от предрассветного холода. Он вышел, чтобы наполнить кружку водой из колодца, и его взгляд автоматически скользнул к груде пустых бочек у стены — месту, которое они с Акари использовали для незаметных посланий.

Там, на самом видном месте, лежал не камень и не ветка. Лежал небольшой, тугой свёрток из грубой ткани. Из-под тёмной, заскорузлой материи проступал ржавый, тускло-бурый цвет.