— Он должен был бы бушевать, — продолжил Такэда, обращаясь скорее к самому себе. — Он всегда выступал против любого компромисса с Уэсуги. Он должен был бы назвать перемирие слабостью, клеймить мою «мягкотелость», требовать продолжения войны пока мы сильны… А он молчал. Кивал. Соглашался. Его молчание звенит громче любого крика.

Из-под корзины тэнгая прозвучал тихий, ровный голос Дзюнъэя:

— Змея, которую спугнули, не кусает сразу. Она затаивается, чтобы укусить вернее. Макимура лишился своего внешнего клыка — Фудзиты. Война, ради которой он всё затевал, сорвалась. Его план рухнул. Теперь он в панике и перегруппировывает силы. Молчание — его новая стратегия.

— Его цель не изменилась, — заключил Такэда, и его глаза сузились. — Убрать меня. Стать регентом при моём сыне. Ослабить клан изнутри, чтобы стать марионеткой в чужих руках или править самому. Мир ему невыгоден. Он лишает его предлога для усиления своей власти. Один змей убит. Второй притворился мёртвым, но его жало всё ещё опасно. Мы вынудили его затаиться. Теперь нам нужно выманить его и добить. Но сделать это чисто. Без слухов, без намёков на междоусобицу.

Он откинулся на спинку кресла, и на его лице появилась тень усталой улыбки.

— Значит, спектакль продолжается. На сей раз — для внутренней аудитории.

План, который предложил Такэда, был гениален в своей простоте и коварстве. Он назвал его «Приманка для Змея».

На следующее утреннее совещание с генералами и советниками Такэда явился несколько помятым. Его движения были чуть замедленными, взгляд — уставшим. Когда Макимура, сияя подобострастием, начал доклад о поставках зерна, Такэда вдруг прервал его… неестественно громким, затяжным зевком.

Дзюнъэй, находившийся у двери в образе комусо, замер. Зевок был настолько искусно наигранным, таким театральным и неуместным, что ему стоило титанических усилий не фыркнуть под своей маской. Он видел, как плечи одного из старых генералов затряслись от сдерживаемого смеха.

— Прошу прощения, Макимура-доно, — сказал Такэда, смахнув несуществующую слезу с глаза. — Нервы… эти последние недели… они истощили меня больше, чем я думал. Голова отказывается соображать. — Он сделал паузу, демонстрируя все признаки «упадка сил». — Я делегирую вам полномочия по урегулированию всех внутренних текущих вопросов. Отчеты о запасах, ремонт дорог, распределение средств для крестьян… решайте всё это сами. Вызывайте меня только в случае крайней необходимости.

Лицо Макимуры просияло. Он пытался сохранить маску скромности, но его глаза выдавали неподдельный восторг и торжество. Он почтительно склонился в глубоком поклоне, который длился немного дольше необходимого.

— Вы оказываете мне великую честь, господин! Я приложу все усилия, чтобы оправдать ваше доверие и оградить ваш покой!

Его голос звучал так сладко и подобострастно, что у нескольких присутствующих непроизвольно передёрнулись плечи. Это была настолько кричащая лесть, что даже самые наивные из советников почувствовали неловкость.

Такэда кивнул с искренней благодарностью и отпустил совет, сделав вид, что его клонит в сон.

Когда все разошлись, Дзюнъэй остался в пустом зале. Он смотрел на опустевшее место правителя. Приманка была брошена. Теперь оставалось ждать, когда жажда власти и ощущение безнаказанности заставят змея высунуть голову из укрытия и совершить роковую ошибку.

* * *

Следующие несколько дней Дзюнъэй провёл в роли призрака, неотступно следующего за Макимурой. Он стал тенью его тени, дыханием за его спиной, шелестом листа за окном его кабинета. Он наблюдал, как советник, окрылённый новыми полномочиями, раздаёт указания, принимает доклады, ведёт себя с необычной важностью. Но для глаз ниндзя его осторожность была кричащей. Макимура избегал писать что-либо, предпочитая устные распоряжения. Его встречи с подчинёнными были краткими и проходили в людных местах — во дворе, в коридорах, где трудно было подслушать.

Он был хитер, как старая лиса. Но у каждой лисы есть нора.

Слабость Макимуры заключалась не в жадности или сладострастии, а в его тщеславии. Он, выходец из небогатого самурайского рода, обожал роскошь и искусство, словно компенсируя былую ущемлённость. Его личные покои, в отличие от аскетичного кабинета, напоминали сокровищницу. Шёлковые ковры, резные ширмы, дорогие вазы. И главная его гордость — потайной альков за движущейся панелью с изображением летящих журавлей, где он хранил свою личную коллекцию.

Проникнуть туда было задачей на грани невозможного. Макимура, параноидально боявшийся шпионов, защитил свой тайник хитроумными ловушками. Дзюнъэю пришлось потратить целую ночь, чтобы обойти их: невидимые нити с ядовитыми иглами, натянутые на уровне щиколотки; доска в полу, которая проваливалась под весом больше веса кошки; сложный замок на самой панели, который пришлось вскрывать, вися вниз головой в тесном пространстве между стеной и шкафом.

Внутри алькова пахло сандалом и старыми чернилами. Воздух был неподвижен. На полках лежали бесценные свитки каллиграфии, на стенах висели шёлковые кимоно, расшитые золотыми нитями. Дзюнъэй, игнорируя сокровища, вёл методичный поиск. Он искал дневники, шифрованные записи, что-то личное.

* * *

И он нашёл. Не грубые намёки, а изощрённое доказательство. На отдельной полке лежал потрясающей красоты свиток с поэмой знаменитого мастера. Макимура, видимо, любовался им перед сном. Дзюнъэй собирался уже отложить его, когда его глаз, тренированный замечать несоответствия, уловил странность. Иероглифы в нескольких строчках казались чуть более угловатыми, их штрихи — чуть менее уверенными. Это был шифр, искусно вплетённый в произведение искусства.

Но главная находка ждала его на обороте свитка. В самом углу, на чистом поле, стоял свежий, чёткий оттиск личной печати Макимуры. А вокруг него — столбцы едва заметных, нанесённых острым шилом, цифр и дат. Советник, видимо, в момент расчётов с агентом Фудзиты за найм клана Кагекава, не нашёл под рукой черновика и использовал обратную сторону своей драгоценности, чтобы сделать быстрые пометки. Его тщеславие заставило его хранить доказательства своего предательства рядом с тем, чем он больше всего гордился.

Сердце Дзюнъэя забилось чаще. Это было оно. Неопровержимое доказательство.

Он не стал забирать свиток. Его пропажа сразу бы спугнула Макимуру. Вместо этого он достал из потайного кармана крошечный футляр с инструментами: тончайшие кисточки, баночку с тушью, листы рисовой бумаги, тоньше лепестка. Работая при слабом освещении, он сделал несколько идеальных прорисовок шифра и, что самое важное, оттиска печати. Его пальцы не дрогнули ни разу. Это была ювелирная работа, венец его обучения в Долине Тенистой Реки.

Именно в этот момент снаружи, за дверью покоев, раздались шаги и довольный голос самого Макимуры.

— …и поставьте клетку вот сюда, на стол! Я хочу наслаждаться его пением во время работы!

Дзюнъэй мгновенно задвинул картину на место, сам оставаясь внутри, замер, погасив свой крошечный светильник. Он прильнул к стене в самом тёмном углу алькова, слившись с тенями.

В комнату вошёл Макимура. Он нёс изысканную золотую клетку, внутри которой сидел крупный зелёный сверчок.

— Великолепно! Просто великолепно! — восхищался советник, ставя клетку на стол. — Послушайте эту песню! Музыка успеха!

Сверчок, как бы в ответ, издал серию громких, пронзительных трелей. Звук разносился по тихой комнате, ударяясь о стены. Макимура заслушался.

Для Дзюнъэя же этот стрекот был подобен ударам барабана, возвещающим о его поимке. Он не мог пошевелиться. Любой шорох был бы немедленно услышан. Он стоял, затаив дыхание, в темноте, пока советник наслаждался «музыкой успеха», которая могла в любой момент обернуться маршем его ареста.

Прошло десять мучительных минут. Наконец, Макимура, напев себе под нос, вышел, запирая за собой дверь.

Дзюнъэй выдохнул. Он бережно спрятал драгоценные прорисовки и так же бесшумно, как и появился, покинул логово советника. У него было всё необходимое. Теперь нити паутины, сплетённой Макимурой, вели прямиком к его собственной гибели.

* * *

Вечерние тени удлинялись, окрашивая кабинет Такэды в цвета меди и золота. Воздух был спокоен, почти торжественен. Именно в такой обстановке даймё приказал пригласить к себе советника Макимуру для «неформальной беседы о насущных вопросах управления».

Макимура вошёл с видом человека, обременённого важными заботами, но с едва скрываемым торжеством в глазах. Он видел, как «слабеет» его господин, и уже ощущал себя фактическим правителем Каи. В углу комнаты, неподвижный, как статуя, сидел слепой монах-комусо. Макимура не удостоил его даже взгляда.

— Макимура-доно, — начал Такэда, его голос был усталым, но дружелюбным. Он указал на подушку напротив. — Прошу, присаживайтесь. Эти беспокойные недели выявили некоторые… нестыковки в отчётах о снабжении армии. Как человек, взявший на себя этот груз, не могли бы вы прояснить?

Беседа началась с невинных вопросов о тоннах риса, бочках соли, количестве новых копий. Макимура, готовый к подобному, отвечал гладко, цитируя цифры с лёгкостью опытного управленца. Но вопросы Такэды становились всё более точными, всё более неудобными. Он спрашивал о конкретных датах, о переводах средств через определённых менял, о странных задержках поставок, которые совпали с пиком «неудач» на границе.