Обычному человеку хватило бы выше крыши, но Слон лишь башкой затряс, да глаза помутнели чуток. Выскользнуть из объятий, пока не поздно, отскочить подальше в ожидании эмоций. Последние разнообразием не отличались — опять разворот, опять рев. Кровь из разбитого носа придала Слону вовсе устрашающий вид, на шее с обеих сторон набухли фиолетовые желваки. Даже жаль беднягу, но кто ему виноват?
— Ты прямо красавец! — оценил Богдан громко, и реакция оказалась закономерной. Сорвался амбал с катушек окончательно, гигантская туша метнулась вперед без всякой уже осторожности. Богуславский тоже бросился — под ноги. Сгруппировался, напрягся, превозмогая дискомфорт от столкновения с полутора центнерами живого веса. Слон в падении успел-таки выставить руки, удар вышел мягче, но сразу вскочить не сумел. Через мгновение было поздно — Богуславский прыгнул ему на спину и ударил локтем, всей массой тела, в затылок. Парой бы сантиметров ниже — перелом основания черепа и смерть, а так лишь нокаут вышел. Убедительный такой, зрелищный. Как заказывали.
Вот теперь публика взревела — дружно, на разные голоса. Даже те, кто просадил свои деньги, но сумел оценить зрелище.
— Козлы вы все, — сказал Богдан тихо, накидывая капюшон. — Тащитесь от чужой крови, да? А как насчет самим мордой об пол стукнуться?
Положено сказать хоть что-нибудь в торжественную минуту, а хороших и добрых слов, увы, не осталось.
Глава двадцать шестая
Глава двадцать шестая
В номере душно, несмотря на включенный кондиционер. Душно и скучно.
— Богда-аш, ну чего ты тоску нагоняешь, а? — спросила Кира жалобно. — Ладно бы хоть под гитару, а то тянешь всё утро заунывным голосом!
— Уйди, старушка, я в печали! И вообще, клиент без охраны, а ты здесь!
— Между прочим, подбодрить хотела! — оскорбилась коллега, направляясь к двери. — Кстати, тебя через стенку отлично слыхать! Ладно, мы, привычные, но другие соседи чем провинились?!
— Они наслаждаются, — заверил Богдан без тени улыбки и затянул, чуть фальшиво, новый куплет:
Хлопнула дверь, и песня прервалась — не интересно без слушателей. Во времена особой тоски или большой радости Богуславский, бывало, «сам себе пел», на манер казахского акына, но сейчас ни того, ни другого не было. Что имелось в наличии, так это паскудное, подвешенное состояние, когда изменить ничего не можешь, ускорить события нельзя, и результат не гарантирован. Одно остается — ждать. Валяться на койке бродить по номеру, песни петь. Разминки себе устраивать короткие, но плотные, дабы мускулатура за двадцать часов не расслабилась, вконец.