Сороковов снова замолчал, в который раз оценивая Рощина. Все же тому отводилась важная роль. Он припомнил ожесточенность Рощина на конференции, убеждая себя в правильности выбора: «Этот при любом раскладе полезет в драку. Унакан – шанс поймать свою жар-птицу. Пусть пошумит. – Сороковов усмехнулся про себя. – Ничего не поделаешь, время такое – все жульничают, и нам приходится».

– Вы, кажется, потомственный геолог? – нарушил он молчание. – Добьетесь результата – примете экспедицию.

Рощин испугался, что его лицо вспыхнет торжеством, он совсем некстати подумал об одном из своих предшественников, наделавшем совсем не того шума. Придя в партком и быстро сообразив, что не может влиять на производство, техническую, поисковую политику, тот сразу же подал заявление об уходе. Его уговаривали, ему грозили, но он вернулся в начальники поисковой партии и открыл хорошую россыпь.

«Подумаешь, россыпь, ерунда! – отогнал Рощин несвоевременные мысли. – Гашкин обыкновенный чистоплюй и неудачник».

Предвкушение большого дела требовало сил, и только от одного предощущения грядущих событий лицо его стало непривычно жестким, непроницаемым, как кварц. Прежняя жизнь вдруг показалась ничтожной и неинтересной – он разменивал себя на мелочи, впустую терял время. Но теперь пришло время действий: стремительных, расчетливых, без чистоплюйства. От таких мыслей он дышал глубоко, полной грудью, ощущая в воздухе свежесть, бодрящую кровь. Он уже представлял встречу с Остаповским в министерстве, зная, в какую обертку упакует Унакан. В таком виде его еще не рассматривали. Он поразит неожиданностью и добьется успеха.

Перелыгин с Касториным вернулись от Петелина – тот шел к своему «миллиону» под недовольный ропот начальства, но Колков держал слово и контролировал обстановку. Наступало время «ахнуть дуплетом».

Отключив телефоны, Перелыгин третьи сутки барабанил на «Эрике». Еду ему поставляла Анечка – администратор ресторана. У Анечки было отчество, как у Карениной. Перелыгину нравилось называть ее Анной Аркадьевной, в шутку – Аркашей. После закрытия ресторана, кроме ужина, Анечка приносила коньяк, но Перелыгин мужественно убирал бутылки и твердо пресекал предложения попечатать под диктовку.

«Я – тугодум, едва страницу за ночь надиктую, а с тобой… – Он посмотрел на стройные Анечкины ноги, – мы и ее не осилим».

Однажды Анечка подняла авторитет Перелыгина на небывалую высоту. Случилось это, когда вместе с Зыкиным он проехал по новой дороге через Нитканский перевал.

Трехостный «Урал» вел бородатый и угрюмый Савелий, мужик лет сорока. Они выехали с прииска в шесть утра, одолев сорок километров за двенадцать часов. Зыкин дважды устраивал привалы. Савелий расстилал клеенку, вытаскивал из ящика запеченную оленину, сало, копченого муксуна, свежие овощи и жареного – самого вкусного на свете – хариуса-перекатника. Зыкин починал новую бутылку и, подливая, видимо, по особому распоряжению директора, живописал героический труд своих «жориков».