Если бы не жила в человеке вечная потребность изменять себя и мир, ему осталось бы смириться с тем, что удел его трагичен и он рожден мучиться, а не побеждать вечных врагов: жестокость, зависть, вероломство, ненависть, страх, нищету, рабство. Но человек недолговечен и слаб, в одиночку это ему не под силу. Может, для того и появилась наша страна – с большим общим смыслом? Но ведь и этого мало, думал Перелыгин, зло творится легко, а добро, о котором всегда мечтали люди, – с трудом. Мы многое делаем не так, но если согласиться, что зла не убавится, значит, делать его сильнее. Как не отступить, как уменьшать зло, не принуждая человека, если все мы носим его в себе? Только творя добро, не веря в наивные сказочки, будто мир на любви держится. Может, и должен держаться, может любовь и есть главная опора, потому как что же есть человек в самой глубинной сути его, если не любовь, но до нее надо еще дойти. Или не надо людям мешать? Пусть сами между собой разбираются. Пускай зло с добром сходится и расходится без превосходства. Или надо мешать человеку зло из себя выплескивать, даже при этом терпя неудобства?

«Эк тебя понесло, – хмыкнул Перелыгин. – Ночь, тишина, думы о вечности. Хватит философствовать, дел невпроворот. – Он отложил лист. Взглянул на часы – скоро три! – Возвращаемся к прозе текущего момента, – сказал он себе. – В нем Генку Петелина потянуло на великие дела, а ему в ответ: дело твое самое что ни на есть свинячье. Такая вот диалектика».

Он полистал блокнот: фразы, короткие впечатления, чей-то портрет в несколько слов. Восстановил в памяти приисковое собрание, где рабочие Петелина поддержали. А контора нос в сторону: ей, конторе, пересчитывай, переделывай, организовывай, а потом и отвечай. «Ничего! – азартно подумал Перелыгин, вставляя новый лист в машинку. – Теперь никуда не денутся».

Он выключил люстру, оставив свет настольной лампы, опустил плафон, чтобы освещалась только часть стола с печатной машинкой. В комнате потемнело, разноцветье книжных корешков на стеллажах сплылось в темные ряды. Казалось, бессмертные души их авторов, скрытые под обложками, наблюдают за ним из сгустившегося полумрака. За окном стояла тишина, иногда с трассы доносился шум машин, спешащих на прииски круглые сутки в любую погоду. Впереди еще была часть ночи, но Перелыгин не торопился. Он старался объяснить простыми, понятными словами, почему Петелин сумел отыскать свое рабочее увлечение, которое, что бы там кто ни говорил, не измеряется одними деньгами. Ибо как в таком случае объяснить, почему человек рискует, лезет на рожон, ставит на карту положение, должность, будущее, достигнутое благополучие, много на себя берет?