Я командую старой либурной, трюм которой с верхом наполнен вперемешку сухими дровами, сеном и соломой, щедро политыми оливковым маслом. Груз был конфискован у торговцев и богатых людей. Впрочем, многие, как я, отдавали сами, понимая, что осада обойдется дороже, не говоря уже о захвате города римлянами. Я прячусь от ветра за деревянной кабиной, сооруженной на корме, нависающей над водой. На поясе у меня сабля и кинжал, а на палубе у ног лежат лук, колчан со стрелами и спасательный жилет, с которым теперь не расстаюсь. Ветер может усилиться до штормового — и я вдруг отправлюсь в следующую эпоху. Ниже меня, на главной палубе, работают на рулевых веслах по два матроса с каждого борта. Еще один стоит возле фальшборта с наветренной стороны у жаровни с тлеющими углями, а рядом с ним лежат пять факелов. За либурной на бакштове тянется шестивесельная лодка. Курс держим на самое большое «круглое» судно, скорее всего, корбит, который сейчас, судя по тому, что сидит глубоко, нагружен не зерном, а чем-то потяжелее, может, осадными орудиями.

Слева, справа и позади нас следуют такие же брандеры разного размера, от старых бирем до больших рыбачьих баркасов. Впереди идут семь либурн под общим командованием Гентона, задача которых выскочить на берег между стоящими там вражескими галерами и поджечь их. При таком сильном ветре у них должно получиться.

Корбит стоит на четырех якорях: с каждого борта подано по два, причем вторые — с главной палубы. До якорных цепей еще не дожились, слишком дорогое удовольствие, поэтому канаты сплетены из ремней, нарезанных из китовых шкур. Этих животных пока много в Средиземном море. Иногда подходят близко к берегу. Местные рыбаки охотятся на них с обычными копьями. Забитого вытаскивают на берег подальше от населенных пунктов, потому что сильно воняет выпотрошенный, и разделывают. Используют всё: шкуры выделывают и режут на ремни или широкие полосы, которые идут на чехлы, покрывала для арб, тенты для кибиток; мясо и сало едят бедняки и скармливают домашним животным; китовый ус используют для всяких поделок, в том числе изготавливают из него леску, довольно крепкую; кости режут и пускают на наконечники для стрел, рукоятки мечей и ножей, гребни, детские игрушки…

Я направил либурну к наветренному борту, чтобы прижималась к корбиту, и приказал опустить парус. По инерции галера врезалась в правую скулу «круглого» корабля между двумя якорными канатами. Матрос с распущенными, длинными, черными волосами, вышедший на полубак, чтобы, наверное, узнать, кто мы и какого черта премся на них, чуть не упал, после чего побежал в кормовую часть судна. Либурна, яростно скрипя скулой о борт корбита, сдирая с него смолу, прошла вперед, оборвав якорный канат, и, благодаря, в том числе, двум «кошкам», которыми мои рулевые правого борта успели зацепиться за его планширь, остановилась форштевнем, напоминающим верхней частью гусиную голову с короткой шеей и длинным клювом, почти напротив деревянной кабины, стоявшей на главной палубе в кормовой части. Сразу пять матросов на нем кинулись перерубать веревки, прикрепленные к «кошкам». Я выстрелил в ближнего из лука. Стрела попала ему в висок, пронзила череп насквозь и застряла. Большая часть стрелы с оперением торчала выше левого уха, меньшая с окровавленным наконечником — выше правого, напоминая антенны. Матрос повернул голову, посмотрел на меня обиженно, словно я отвесил ему подзатыльник. Затем, видать, понял, что случилось, побежал к противоположному борту. Я давно подозревал, что у некоторых мозг — лишний орган, никак не связанный с живучестью. За продырявленным рванули и остальные. В это время матрос, стоявший возле жаровни, которая завалилась во время удара либурны о корбит, и коптящие угли рассыпались по палубе, а часть свалилась в трюм, уже поджег все факелы и побежал к носовой части, чтобы начать оттуда, а два рулевых с левого борта подтягивали лодку, которую мы буксировали на бакштове. Я спустился в нее последним, когда либурна в носовой части уже полыхала.