В их квартире — было как в нормальных домах, кухня отдельно, а столовая отдельно. В столовой посреди стола лежали автомат, ружье и какой-то незнакомый, хищного вида пистолет — не Стечкин, не ТТ — какой-то иностранный. Было накурено, звук доносился из кухни, которая была безраздельной вотчиной матери. Вход на кухню был завешен чем-то вроде завесы, полые бамбуковые палочки на тонких веревках, они привезли это из Вьетнама. Они привычно зашуршали под пальцами, Николай вошел на кухню.

И не узнал в этой черной лицом, с проседью в волосах и в каком-то старом платье — собственную мать.

На кухне были двое. Один — увидел Николая встал, подошел, обнял за плечи пацана и вывел с кухни.

— Помнишь, что вчера было?

— Э… да.

— Так вот — помни и мсти. Не забывай.

Толерантным — было бы сказать «крепись», по-христиански было бы «и простите им долги ваши, как и мы прощаем должников наших». Но сейчас не было в Москве места, ни для христианства, ни для толерантности — Москва горела.

— Я… буду.

Мужчина строго смотрел на него.

— Обещаешь?

— Обещаю — это Николай сказал уже твердо. Он и в самом деле — помнил все и не намеревался что-либо забывать.

Я знаю свое место и несу свой жребий.

— Мы уходим. Десять минут на сборы.

— Куда?

— Пока во Владимир. Дальше посмотрим.

— Хорошо.

— Поторопись. Мы тебя не бросим, парень, ни тебя ни твою семью.

— И я вас не брошу.

Мужик внимательно посмотрел на него. Потом кивнул.