Я сделал небольшую паузу, давая ей осознать суть моих слов.

— Вас лично, разумеется, никто не обвиняет в составлении крамольных речей. Но ваш салон, Констанция Борисовна, стал для них удобной, гостеприимной сценой. Вы предоставляли свою гостиную, вы слушали, вы… создавали атмосферу. В глазах Закона и Державы это называется попустительством. А при систематичности — и соучастием. Не по умыслу, возможно. Но по факту. К сожалению, факты вещь упрямая.

— И что мне… грозит? — Её голос дрогнул, и она невольно сжала платок в ладонях, выдав то самое потрясение, которое пыталась скрыть за гордым спокойствием.

— В лучшем случае, ваше сиятельство, — сказал я, тщательно подбирая слова, — разжалование в сословном гражданстве, конфискация личного имущества и вечное проживание под надзором где-нибудь в провинциальной глуши. В худшем… — Я позволил голосу сорваться в ледяную, безжалостную пропасть. — О худшем думать не советую. Государь не прощает игры с лояльностью.

— Неужели всё… настолько безнадёжно? — Её вопрос прозвучал как выдох, голос стал тонким и натянутым, словно струна.

— Ситуация катастрофична, — отрезал я, уже не смягчая выражений. — Дело ведут не просто усердно. Запахло кровью. Карьерной кровью. Вы понимаете? Для иных чинов в Третьем отделении вы — не подсудимая, вы — трофей. «Раскрыть салон заговорщиков княгини Оболенской, дочери князя Юсупова!» — я медленно выговорил каждое слово, давая ей оценить их чудовищный смысл. — Какой скандал! Какая радость для всех, кто ждёт, когда ваш отец оступится! Ваша судьба для них — лишь ступенька. Очень заманчивая ступенька.

Это был чётко рассчитанный психологический приём: я погружал её в атмосферу безысходности, шаг за шагом лишая надежды. И вот она — долгожданная реакция: внутренний свет в ней погас, поза выражала глубочайшую подавленность. Чувство холодного удовлетворения коснулось меня — сопротивление сломлено. Теперь она была готова слушать.

— Констанция Борисовна, я не касаюсь дел первой экспедиции и моё влияние на неё не распространяется. Лишь дружеское содействие, не более того.

— Значит, это конец… — её шёпот был так тих, что его почти поглотила тишина комнаты. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к узору на ковре, будто она уже читала там строки своего приговора.

— Нет. Выход есть всегда, — возразил я твёрдо. — Вопрос лишь в том, устроит ли он вас.

— И… какой же выбор можете предложить вы? — Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ни вызова, ни надменности — только открытая, беззащитная надежда. — Отец успокаивал меня… он говорил, что вы обязательно поможете. Пётр Алексеевич…

Боже правый. Сколько в её голосе было нежности, детской веры и готовности принять любую помощь! В нём звучала такая бездонная жертвенность, что сердце невольно сжималось. Её поза, этот взгляд снизу вверх, ломающая душу непосредственность — всё это было не игрой. Нет, она не играла. Она так жила, так существовала в эту секунду, целиком отдаваясь чувству. Природа одарила её редчайшим и опаснейшим даром — умением манипулировать, быть искренней в своей слабости. И эта искренность разбивала ледяные стены предосторожностей лучше всяких хитростей. Любой мужчина, чувствуя себя её последней опорой, готов был ради этого взгляда совершить подвиг или пойти на преступление.

— Я помогу, Констанция Борисовна, — прозвучал мой голос, куда более тёплый, чем я изначально предполагал. — Но помощь потребует от вас… определённых шагов. Готовы ли вы их обсудить?

— Да, князь, я слушаю вас. — Вздохнула она.

— Констанция Борисовна, — начал я, не сводя с неё холодного, делового взгляда, — прошу отвечать на мои вопросы полно и без утайки. От этого зависит мое понимание ситуации.

— Хорошо… Я постараюсь, — её ответ прозвучал осторожно.

— Насколько глубоки ваши отношения с Майлоком Эмерстоном?

— Князь! — она вспыхнула, и в её глазах мелькнуло настоящее возмущение. — Это дело сугубо личное.

— Констанция Борисовна, — я произнёс это чуть медленнее, давя весом каждого слова, — мой вопрос не праздное любопытство. Он — основа дела. Повторяю: насколько серьёзны ваши отношения с Эмерстоном?

Княгиня отвела взгляд. Легкая краска стыда проступила на её щеках, и ответ прозвучал через силу, будто вырвался против её воли:

— Мы… близки. Уже около года. Но он скоро уезжает. Его срочно отзывают в Англию.

— Он влюблён в вас до безумия, — констатировал я ровным тоном, не оставляя места сомнениям. — И уже предлагал вам руку и сердце. А вы… вы очень деликатно ему отказали. Или, быть может, утешили надеждой, которую не намерены были исполнить.

— Да… — прошептала она, и её глаза расширились от неподдельного изумления. — Но как вы… откуда вам известны такие детали?

— Никакой мистики, княгиня. Простая логика и понимание человеческой природы. Вашей природы, в частности.

— Простите, князь, — её голос внезапно стал тихим и испытующим, — но когда вы успели изучить мою натуру столь… пристально? В ту памятную ночь?

Я оставил её вопрос без ответа, повернувшись к окну, будто размышляя.

— Эмерстон — отпрыск одного из самых влиятельных семейств Альбиона. Его отец — один из столпов Форин-офиса. Состояние, связи, положение. Я хочу попросить вас о следующем: не отталкивать его. Напротив — приблизьте. Использовать его как ваш пропуск в высший свет Англии. Стать там своей.

Я обернулся, чтобы видеть её реакцию.

— Ваша задача — создать в Лондоне салон. Такой, куда доступ будет считаться честью для избранных. Вы будете принимать, беседовать, слушать. И — запоминать. Разобраться в их иерархии, в придворных интригах, в «кухне» власти. Конечная цель — круг общения, включающий высших сановников и, в перспективе, саму королевскую семью.

Наступило тягостное молчание. Слово за словом, мои требования выстраивались перед ней в чудовищную картину. Я видел, как её лицо бледнеет, как в глазах из испуга рождается гнев.

— Вы хотите… — её голос сорвался, став низким и хриплым от ярости, — вы хотите сделать из меня доносчицу? Чтобы я… делила ложе с сановниками и выспрашивала секреты? Она резко поднялась, и её фигура выражала оскорблённое достоинство. — Это подло, князь! Воспользоваться моим положением, чтобы заставить меня делать то, что противно моей чести! Я не ожидала от вас такого… «выхода». Каким бы безнадёжным ни было моё дело, я никогда не стану великосветской шлюхой

— Фу… Констанция Борисовна, — я брезгливо поморщился, будто услышал непристойность в благородном собрании. — Откуда в вас такие вульгарные фантазии? Осмелюсь заметить, я ни единым словом не намекал на необходимость… делить ложе. Это плод вашего неспокойного воображения и полного непонимания сути миссии. С кем и как устраивать вашу личную жизнь — это целиком и полностью ваша прерогатива. Однако запомните раз и навсегда: подобное поведение, о котором вы так легкомысленно заикнулись, в том обществе, куда вы должны стремиться, не сделает вас вершительницей судеб. Оно вычеркнет вас из всех приличных домов. Вы станете персоной нон грата. Эти господа, конечно, творят в тиши кабинетов и будуаров дела куда более мерзкие, но свято блюдут фасад приличий. Ваша же задача — стать не частью этого фасада, а его украшением.

Мой голос смягчился, приобретая почти наставительные интонации.

— Вы должны быть безупречны. Прекрасны, умны, остроумны и — что важнее всего — недосягаемы. Ваше общество должно быть милостью, которую вы оказываете. Один ваш взгляд, данный в ответ на любезность, должен цениться выше, чем внимание иной дамы, купленное иным способом. Вы можете, даже должны, сводить с ума. Но не телом, Констанция Борисовна. Мечтой. Желанием обладать вашим вниманием, а не вами. И для этого вам не нужно прилагать особых усилий. Просто будьте собой. Той, кого я вижу перед собой сейчас. Только без этих… низменных домыслов. Как такое могло прийти вам в голову?

Констанция задумалась. Я наблюдал, как под тонкой кожей висков пульсирует жилка, как пальцы бессознательно мнут складку платья — мучительная работа мысли была написана на её лице.

— Мне кажется, князь, я не справлюсь… Вы переоцениваете мои способности, — наконец выдохнула она, и в голосе прозвучало искреннее сомнение.

Но сама эта фраза, эта робкая попытка отступить, была красноречивее любого согласия. Она уже примерила роль. Её ум уже начал рисовать картины будущего. Отказ был лишь ширмой для зарождающегося интереса.

— Не будем лукавить, княгиня, — мой голос приобрёл лёгкие, почти дружеские интонации. — Мы оба с вами прекрасно знаем силу вашего… дара. Вашего магического воздействия. Оно работает вне воли, вне расчёта. И оно не знает границ — ни возрастных, ни национальных. Я не сомневаюсь, что на тусклом небосклоне туманного Альбиона вы станете звездой первой величины. Единственное… — сделал небольшую паузу, — я бы не советовал вам связывать себя узами брака с Эмерстоном. Во всяком случае, не сейчас. Брак, дети, управление поместьем — это добровольная тюрьма. Они убьют в вас то, что делает вас уникальной. Они похоронят ту самую женщину, чьё появление заставляет замирать балы.

— То есть, по-вашему, я не способна быть хорошей женой? Или матерью? — в её голосе впервые прозвучала не обида, а горькая, почти болезненное любопытство.