— А это… это имеет для тебя большое значение?

— Ты же знаешь, что нет, — твёрдо ответил он, сжимая её пальцы. — Никакого. Я взял тебя в жёны по велению сердца. По любви. И ты не должна в этом сомневаться. Никогда.

— Прости, Костя… — она устало опустила голову ему на плечо. — Это так неожиданно. Я даже не знаю, что думать. Но маму… ту, что вырастила, и сестёр — я никогда не брошу.

— А кто тебе сказал, что их нужно бросать? — мягко укорил он её, обнимая. — Никто никого не бросает. Мы просто… будем знать. Вот и всё.

Есаул Лермонтов сидел в седле своего каурого жеребца — честный трофей, выбранный им в одном из последних рейдов. Его лицо, нахмуренное и недовольное, было обращено к командиру четвёртой сотни и его хорунжему. Молчание, тянувшееся уже добрую минуту, давило на них сильнее любой брани.

— Сотник, — наконец раздался ровный, холодный голос Лермонтова. — И ты называешь это тактическим перестроением? Медленно. Мало того, что медленно, так ещё и не перестроение, а чёрт знает что. Какая была команда?

— «Противник слева. В две шеренги», — глухо пробормотал сотник.

— А что сделали твои бойцы? — есаул не повышал тона, но каждое слово било наотмашь. — Как стадо баранов повернулись гуртом налево и окончательно запутались. Насчёт баранов я, пожалуй, погорячился. Они куда проворнее слушаются пастуха. Какой из этого следует вывод, сотник?

Сотник и хорунжий стояли, потупившись, их лица пылали от обиды и — что хуже — от полного понимания своей вины.

— Значит так, — отрезал Лермонтов. — Ровно через неделю буду здесь с проверкой. И не дай Бог, хоть что-то будет не так. Вылетите из бригады. Со свистом. Оба. Веселов! — обернулся есаул к подъехавшему командиру второго батальона. — Ты их на должности рекомендовал?

— Никак нет, господин есаул. Присланы по распределению из штаба войска.

— Всё. Свободны. И чтоб помнили, что я сказал.

Когда провинившиеся отошли, Лермонтов тронул коня и поехал рядом с Веселовым в сторону базы.

— Что, Ерёма, сынки чьи-то? — спросил Михаил уже без официальной строгости.

— Попал в точку, Михайло. Сотник — сын того самого войскового старшины, что при штабе окопался.

— Твою мать, — с досадой сплюнул Лермонтов. — Никак без этого не обходится.

— Да он-то, в целом, парень неплохой, — вступился Веселов. — И курсы закончил хорошо. Молод, сноровки нет. Да и сотня у него — сборная солянка, с бору по сосенке. Всего три месяца как вместе. Притрутся.

— Ерёма, нас в рейд могут поднять в любой момент.

— В рейд этой сотне ещё рановато, — озабоченно покачал головой Веселов. — С тремя остальными пойду.

— А если прикажут всей бригадой выступать? Ладно, не будем гадать. Но в следующий раз, Ерёма, спрошу строго с тебя. Не обессудь.

— Какие уж тут обиды, Михаил Юрьевич, — вздохнул Веселов. — Будем гонять, как нас когда-то командир гонял и раком ставил. И слова поперёк не скажешь — сам первый выходил и показывал, как надо.

Он усмехнулся, вспоминая свои первые недели в Пластуновке. — Я по первости утром на карачках подымался. Тело как деревянное. Каждое утро думал уходить из пластунов. А как командир подденет за живое, так от злости и обиды думаю: «Хрен тебе. Веселова голыми руками не возьмёшь». Так и выдюжил. Лермонтов весело засмеялся: — Не поверишь, Ерёма, у меня всё так же было. Один в один. Теперь они смеялись вдвоём.

Михаил, мерно покачиваясь в седле, позволил себе на миг отвлечься от службы. Мысли его были радостными: он вспомнил недавно изданный сборник своих стихов и рассказов. Бабушка, его самый строгий и бесценный критик, собрала все рукописи, копившиеся годами, и на собственные средства выпустила книгу. Последний раздел был посвящён Лейле. Бабушка, обычно скупая на похвалы, была восхищена этими стихами о любви и уверяла, что весь тираж — двести экземпляров — разошёлся за десять дней. Теперь она планировала заказать повторный тираж. Лейла же просто светилась от счастья. Даже его сиятельство, генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, выразил одобрение и предлагал оплатить издание, бабушка вежливо, но твёрдо отказалась: они с Лейлой и так были бесконечно обязаны его доброте, проживая в графском доме. Михаил тихо улыбался, глядя на уходящую вдаль дорогу.

— Эх, завидую я тебе, Михайло, — внезапно прервал тишину тяжёлый вздох Ерёмы. — Скоро отцом станешь.

— Как говаривал командир: «Зависть — черта негодная, с ней борись». Так в чём дело, Ерёма? Женись! — весело отозвался Лермонтов.

Но Веселов не подхватил шутливого тона. Он нахмурился, и лицо его вдруг потемнело. Он замолчал, уставившись в гриву коня.

— Обидел чем, Ерёма? — спросил Михаил, сразу сбавив пыл.

— Да нет… — голос Веселова прозвучал глухо. — Тяжкое вспомнилось. Была у меня зазноба. Уже и к свадьбе всё шло… Да только заболела моя любимая. Лихорадка. Сгорела, будто свеча, за месяц. Сколько лет прошло — не забывается.

Михаил не нашёл, что ответить. Он лишь кивнул, уважая внезапно нахлынувшую на спутника грусть, полную старой, не отпускающей боли. Они ехали дальше молча, под мерный стук копыт.

Глава 31

Глава 31

С утра я, наконец, занялся своими непосредственными делами, как подобает генерал-лейтенанту, начальнику ГРУ. Работал в Гурово, в своём кабинете, за своим столом. Бумаг накопилась целая гора: донесения, сводки, доклады. Читал, делал пометки, отвечал на письма, раздавал указания. Входил в ритм.

Роза получила письмо от отца. По объективным причинам он не смог выехать зимой и теперь планировал приехать в июле. В принципе, его присутствие не было делом срочным — можно было и подождать.

Размеренный ход дня неожиданно нарушил визит начальника первой экспедиции третьего отделения, полковника Германа Ивановича Гессена. Он вошёл чётким, почти парадным шагом.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство. Разрешите поздравить со столь знаменательными событиями.

— Благодарю, Герман Иванович. Давайте без чинов. Присаживайтесь, — я указал на кресло. — Надеюсь, вы прибыли ко мне не только ради поздравлений?

— Не только, Пётр Алексеевич, — Гессен удобно устроился, но в его осанке читалась собранность. — Хочу ознакомить вас с некоторыми сведениями. Касаются они наших общих «друзей» — недовольных, обиженных господ и вольнодумцев. Пока что они обходятся разговорами и мечтами о светлом будущем, но почва бродит. И есть один деликатный вопрос… касающийся князя Юсупова. А вернее — его дочери, княгини Оболенской.

Он сделал многозначительную паузу.

— Князь Юсупов человек более чем значимый при дворе его величества и, как мне известно, весьма дружен с вашим родственником, графом Васильевым.

Я встретил его взгляд. Игра в намёки могла завести далеко.

— Герман Иванович, давайте не будем водить хороводы. Скажите мне откровенно, что вас беспокоит, а я вам так же откровенно отвечу. Нам предстоит тесное сотрудничество, и я не хочу изначально противопоставлять наши службы. Только совместные действия дадут результат.

— Согласен с вами, Пётр Алексеевич. Готов к сотрудничеству, — кивнул Гессен, и в его тоне появилась деловая резкость. — Салон княгини Оболенской всегда был… необычен. Молодые дарования, стихотворцы, писатели, смешение сословий. Долгое время всё укладывалось в рамки дозволенного, но в последнее время в беседах стали проскальзывать суждения противоправного толка. Особенно выделяется некто Кравцов — близкий знакомый Белинского, бывал и в кружке Петрашевского. А кроме того… помощник британского посла, Майлок Эмерстон, стал очень близким другом княгини. Мы установили факт их связи. Длится она около года. Видимо, урок, преподанный её брату, ей не пошёл впрок.

— Вот как, — промелькнуло у меня в голове. — Близкая связь с дипломатом первого ранга…

— Герман Иванович, её мать, кажется, чистокровная англичанка?

— Так точно, Пётр Алексеевич, — подтвердил Гессен. Он наклонился вперёд. — Буду откровенен, как вы и просили. Я знаю, какое влияние князь Юсупов имеет при дворе. Мне не хотелось бы своим прямым действием стать причиной громкого скандала для его дочери. Генерал Бенкендорф часто ставит вас в пример и подчёркивает ваше умение находить нестандартные решения в щекотливых ситуациях. Потому я и позволил себе обратиться к вам за советом.

— Ситуация действительно неоднозначная, — согласился я, ловя в сознании обрывающуюся мысль. Что-то вертелось в голове, ещё не оформившееся, но сулящее интересный ход. — Герман Иванович, на ваш взгляд: насколько серьёзно княгиня погружена в революционное настроение? И что, по-вашему, лежит в основе её связи с Эмерстоном, помимо, понятного дела, плотских утех?

Гессен на миг задумался.

— Думаю, в случае с вольнодумством — это больше позёрство, дань европейской моде, игра для своей богемной публики. А вот отношения с Эмерстоном… Тут сложно сказать наверняка. Моё впечатление — скорее всего, княгиня просто использует англичанина. Он, как и многие до него, стал очередной жертвой её чар. Умна, красива и, что самое привлекательное для искателей приключений, — очень богата. — Полковник усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья.

Чёткого решения у меня пока не было, и я изобразил на лице выражение глубокой задумчивости.

— Герман Иванович, могу я попросить вас пока не докладывать Александру Христофоровичу о деле княгини? Мне необходимо кое-что прояснить. А вас я попрошу собрать дополнительные сведения. Не общие оценки, а конкретику: кто, когда и какие именно противоправные слова произносил в её салоне. Дословно, по возможности.