— Пройдём в кабинет, — заявил он без предисловий, и его голос не допускал возражений. — Нам нужно поговорить. Сейчас же.

Я последовал за ним в тишине, были слышны шаркающие шаги графа и шуршанием моего муарового банта. Дмитрий Борисович молча уселся за свой массивный стол и наконец вскрыл тубус. Достал хрустящий лист и стал изучать его с ледяной, методичной внимательностью адвоката, разбирающего опасный контракт. Каждая буква, каждая формулировка подвергалась безмолвной проверке.

— Всё верно, — наконец произнёс он глухо, откладывая бумаги в сторону. — Княжеское достоинство. Фамилия и титул утверждены высочайшим повелением.

Он медленно потёр переносицу и уставился куда-то в пространство, погружённый в тяжёлые размышления. Я молча сидел, не смея прервать этот поток невысказанных мыслей, догадок и тревог.

— Надеюсь, Пётр, ты отдаёшь себе отчёт, что всё это значит? — Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине были тревога и беспокойство. Он смотрел на меня теперь не как на зятя, а как на фигуру на шахматной доске, которую только что передвинули на опасное и видное поле.

— Да, Дмитрий Борисович, — я вздохнул, и этот вздох был красноречивее любых слов. — Прекрасно понимаю. И полностью осознаю.

— Государь изволил наградить тебя столь высокой наградой и произвести в княжеское достоинство. В ближайшие дни все узнают об этом. Тем самым император во всеуслышание заявляет о том что ты его человек, весь, полностью. Несмотря на все попытки недоброжелателей ты взобрался на вершину власти какая только доступна простому смертному. Это и пугает меня. Учитывая твой характер, риск слететь с вершины очень даже вероятен. Я тебе говорил, что твои недруги объединяются и создают партии, которые имеют большие возможности. Нессельроде несмотря на всю не любовь к англичанам пошёл на сближение с ними. Твоё возвышение это личная его обида. Такие вещи не прощают.

— А кто сказал, что я прощаю кого-то? — мой ответ был холоден и решителен.

Мы смотрели в глаза друг другу.

— В этом твоя проблема, Пётр. Ты действуешь часто слишком прямолинейно и предсказуемо. В этой игре есть правила, за нарушение которых можно поплатиться.

— Как говорят наши лучшие друзья, англичане. Если правила мешают добиться победы, настоящие джентльмены меняют их. Полно Дмитрий Борисович нагонять страхи и без того страшно жить. Вы решили кого можно будет ставить послом в Константинополе и во вновь открываемом генеральном консульстве в Александрии? Это же дело восточного отдела?

— Я могу только советовать и предложить, а окончательно решает Нессельроде. — быстро переключился граф.

— Вот и подумайте, кого и как утвердить на эти должности. Это должны быть умные и решительные люди. Естественно лояльные нам. А лучше преданные своему делу и России.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. Я уже работаю над этим вопросом.

— Вот и хорошо. Особенно подумайте над кандидатом в Александрию. У меня большие планы на неё.

Глава 30

Глава 30

Пластуновка. Штаб бригады.

Андрей сидел за столом и читал письмо от командира. Письма из дома и это интересное письмо. Несколько раз перечитав его, он приказал дежурному вызвать командира второй сотни хорунжего Муравина.

— Здравия желаю, командир. Вызывали?

Сотник Муравин, как всегда, аккуратно одетый и подтянутый. Даже обычная полёвка сидела на нём ладно.

— Здравствуй, Константин. Получил вчера письмо от командира. В нём сведения, касающиеся твоей жены.

— С чего это вдруг командир заинтересовался моей женой? — встревожился Костя.

— Да ты не волнуйся. Сядь. Сведения хорошие, только не проверенные. Нашлась её природная мать. Она же приёмная дочь?

— Да, приёмная. И как это понимать? Столько лет не зналась, а тут объявилась.

— Костя, остановись, дай сказать, а потом будешь вопросы задавать, — резко осадил Андрей.

— На человека, который работает в Александрии, вышла женщина по имени Милица и стала расспрашивать про пропавшую пятнадцать лет назад девочку. На обоз переселенцев напали горцы и, перебив охрану, захватили в полон женщин и детей. Маленькую девочку брать отказались и бросили в разбитом обозе. Олесь с Матвеем в Александрии. Он и пересказал историю Марьяны. После того как увидел лицо женщины, утвердился в том, что это мать Марьяны. Очень похожа, но только Марьяна чернявая. Женщина утверждает, что это она в отца. А отец Марьяны, поручик Елисаветградского гусарского полка Костич Николай. Серб, и мать её сербка. И выходит она, Мария Николаевна Костич, из старого сербского болярского рода. Дворянское сословие признано. Её дед, Святозар Костич, подполковник этого же гусарского полка. Жив или нет — неизвестно. Олесь подтверждает правильность рассказа женщины. Она попала в рабство и была куплена купцом из Александрии. После рождения сына купец женился на ней. На предложение выкупить её она отказалась. У неё двое сыновей, и она приняла ислам. Ты пока не торопись, командир уточнит в архиве Елисаветграда и сообщит дополнительно. Можешь, конечно, рассказать Марьяне, но сам понимаешь, возможно, ошибка. Но если подтвердится — это сильно облегчит жизнь тебе и Марьяне.

— Наверное вы правы Андрей Владимирович. — вздохнул Костя. — Сословность никто не отменял. Да и бог с ним. Разрешите быть свободным.

— Иди, потрясатель сословных устоев. Думаешь ты один такой смелый. — Усмехнулся Андрей.

Костя с Марьяной жили в барской усадьбе. Андрей после отъезда жены перебрался на базу и жил в командирском доме. Марьяна, недолго думая, взяла хозяйство усадьбы в свои руки и успешно руководила маленьким хозяйственным коллективом. Под её руководством двор облагородили, разбили сад, сделали дорожки. Лермонтов постоянно мотался по сотням бригады, проверяя и раздавая ЦУ, а в случае необходимости давал такой нагоняй, что сотники опасались лишний раз расстраивать начальника штаба. Бригада усиленно готовилась к летней компании.

Беда была только с полусотней воспитанников. Казачья общественность раньше просила, а теперь стала требовать, чтобы их чада были зачислены в полусотню. Андрей отбивался, как мог, но от этого легче не становилось. Объяснения Андрея, что воспитанниками становятся только дети сироты десяти лет, никто не слушал. Полный кошт, налаженный учебный процесс и дальнейшие перспективы выпускников манили всех неравнодушных родителей. Активизировались горцы, требуя, чтобы их сыновей взяли на обучение.

— Зачем так делаешь? Аварец брал, чечен брал, черкес брал, а мой сын не брал. Что, акинцы плахой что ли?

Возмущался Акинец, привезя своего сына. И этому не было конца. Про казаков кавказской линии говорить не приходилось. Воспитанники были серьёзной нагрузкой на бюджет бригады, но кого это волновало. Невольно вспоминались слова командира: «Хорошая инициатива — это как черенок, всегда вернётся к тебе и упрётся в задницу. И попробуй только дёрнуться, сразу нарушит её целостность».

Андрей усмехнулся. Иногда ему не хватало командира с его простой жизненной логикой. Как правило, командир всегда оказывался прав.

Первый выпуск старшей группы состоялся в прошлом году. Все остались служить в бригаде. Не исключая горцев.

Марьяна встретила мужа и сразу же усадила его ужинать. Она до сих пор не могла до конца понять, что значит быть «графиней». Уроки, данные ей Марой, не могли восполнить глубинное незнание аристократического этикета, всей той невидимой сети условностей и премудростей, о которых она не имела понятия. Кормить мужа она никому не доверяла. И сейчас, сидя рядом с ним, она безошибочно почувствовала его напряжённую сосредоточенность.

После ужина они устроились на широкой кровати, в уютном круге света от свечи.

— Что-нибудь случилось, любимый? — тихо спросила она, положив руку на его ладонь.

— Да, Марьяна. Случилось. И это касается тебя. Лично тебя.

Она напряглась, заглядывая ему в глаза, ища в них ответ.

— Что бы ни было, рассказывай, Костя.

— Кажется, нашли твою природную мать.

— Какую… мать? — прошептала Марьяна, совершенно растерявшись.

Костя медленно, подробно пересказал ей всё, что услышал от командира. Она слушала, не прерывая, и с её лица понемногу сходило живое выражение, уступая место немому изумлению.

— Значит, я сербка. И зовут меня… Мария Костич, — она произнесла это имя будто чужое, задумчиво теребя конец своей толстой косы. — Я ничего не помню… Совсем. Только как открыла глаза и увидела отца. И то — обрывками. Осталось только чувство… страха. И что мамы нет.

Она не замечала, как по её неподвижным щекам медленно потекли слёзы.

— Я всегда знала, что приёмная. Отец с матерью никогда не скрывали. Они любили меня, как родную. А она… кто она, моя мать?

— Её зовут Милица. Вернее, звали. Теперь она жена египетского купца, у неё двое сыновей. Её взяли в полон, продали… Она была рабыней. Теперь свободна, но уехать не может. Приняла ислам.

— Не мне её судить, — глухо сказала Марьяна. — Я даже представить не могу, каково это — видеть, как твоё дитя бросают на смерть.

— Её связали и увезли, она не могла ничего сделать. Твой отец, погиб в той схватке.

Костя взял её руку в свои.

— Марьяна, если всё подтвердится… ты станешь Марией Николаевной Костич. Дворянкой из старого сербского рода.

Она быстро подняла на него глаза, и в них мелькнула неподдельная тревога.