Звонок почтальона тренькнул за поворотом, там была большая заплата на шоссе, и каждый раз велосипед словно жаловался на кочку и заранее предупреждал о своем приближении. Вот наконец темная фигура показалась на дороге, синяя, фирменная бейсболка, черная ветровка. Но улыбка как-то сползла с лица Джонсона. Это был не Бенсон, а совсем другой человек, молодой парень с длинным, но довольно приятным лицом. Карие глаза, пухлые губы итальянца и вместе с тем прямой нос и светло-русые волосы истинного нордийца. Затормозив в двух метрах от Майкла, он широко улыбнулся и спросил:

— Доброе утро! Вы Майкл Джонсон?

— Да, — внезапно севшим голосом признался писатель. — А где Бенсон?

— О, он вчера неудачно упал с велосипеда и сломал ногу. Так что с месяц теперь я буду вашим почтальоном. Меня зовут Билл, Билл Джонсон, я ваш однофамилец, господин писатель. Вот ваши газеты: "Нью-Йорк таймс", «Гардиан», «Бильд», словом, все.

Почтальон поставил велосипед на подножку, вытащил из багажной корзины впереди руля и протянул Джонсону массивную пачку с газетами. Тот машинально протянул руки, но, уже принимая почту, заметил акцентированный взгляд нового почтальона на свое левое запястье. И этот взгляд решил все. Если до сего момента подозрение было неосознанным и гнездилось на уровне подсознания, отдаваясь неприятной дрожью в районе солнечного сплетения, то теперь Майкл понял, что не ошибся.

"Дьявол, они меня все-таки нашли! Зачем я не стер эту татуировку до конца!"

Очевидное замешательство хозяина дома было слишком заметным, даже пот выступил на лице Майкла, поэтому улыбка сползла с лица почтальона, и он на чистейшем русском языке спросил:

— Как поживаете, Михаил Иванович?

— Вы меня не за того принимаете, — промямлил по английски Джонсон, но из его онемевших рук на землю выпали все газеты.

— Не надо, господин Заславский. Мы вас давно вычислили. Писатель Джонсон и писатель Василий Жуков пишут удивительно непохоже. Только одного из них после побега из Швеции не видел никто, а второй довольно часто мелькает на экранах телевидения. И татуировку эту, плод бурной молодости, вы не до конца свели. Вон, цепь от якоря все проглядывает.

— Что вы хотите? — по-русски спросил Заславский, лихорадочно пытающийся понять, что же ему делать. В этот момент он проклял тот день, когда решил поселиться в такой глуши, подальше от людей. За двадцать лет жизни на Западе он утратил осторожность. Свято поверил, что новые внешность и имя хорошо защищают его от старых, неприятных знакомых и сослуживцев. Его пистолет уже лет пять лежал в ящике комода и, наверное, давно заржавел. Как проклинал сейчас себя экс-резидент, что не забрался в какую-нибудь глубинку, а устроился здесь, в Нью-Джерси, под боком у Нью-Йорка. Он даже хвастался перед Оксанкой, вот, дескать, живем в часе езды от крупнейшего города в мире, а словно бы и в деревне.