Первую главу – «Почему я так мудр» – он начинает с загадки: «Я умер уже в качестве моего отца, но в качестве моей матери я еще живу и старею». Он находится в обоих мирах. Кто же он? Не святой, не призрак – просто ученик Диониса. Он предпочитает быть сатиром, а не святым; разрушать идолов, а не устанавливать их. Последнее, что ему хочется, – «улучшать» человечество. Он предлагает взглянуть на его ноги и убедиться, что они сделаны из глины.

Он продолжает настаивать на своем безупречном здоровье. Если воспринимать все это буквально, то это полный вымысел, медицинские фантазии. Уже кое-что зная о его жизни, мы можем увидеть в этом описании попытки опровергнуть мнение, которое в тот век сифилитической паранойи неминуемо складывалось о любом мужчине, страдавшем от необъяснимых проблем со здоровьем, особенно если его отец умер от «разжижения мозга». Он с болезненным жаром доказывает нам, насколько он физически крепок. Да, у него есть проблемы со здоровьем, но это просто результат «небольшой местной дегенерации». Эта небольшая местная дегенерация привела к общему истощению и слабости желудочно-кишечного тракта, который, как он признается, уже давно подвергает серьезным испытаниям его физическую и психическую системы. В результате он обучился навыкам и знаниям, чтобы смотреть на мир с другой стороны. Он сравнивает себя с раненым хирургом, который обращает собственную боль на благо обществу. Только он, раненый хирург культуры, способен на переоценку всех ценностей.

Мы подозреваем, что он на полном серьезе снова говорит нам, что рецепт человеческого величия – это amor fati, нежелание что-либо изменять ни в прошлом, ни в будущем, ни в вечности [12]. Продолжая, он говорит, что уже его мать и сестра пробуждают в нем глубочайшее сомнение в amor fati и вечном возвращении:

«Когда я ищу глубочайшую противоположность себе, неописуемую заурядность инстинктов, то всякий раз обнаруживаю свою мать и сестру – верить, что я в родстве с такими канальями, было бы святотатством по отношению к моей божественности. Обращение, которое мне приходится терпеть со стороны моей матери и сестры, вплоть даже до этого момента, внушает мне несказанный ужас: здесь работает совершенная адская машина… совершенно нету сил на то, чтобы обороняться от ядовитого отродья… Но я признаюсь, что глубочайшим возражением против “вечного возвращения”, моей по-настоящему бездонной мысли, всегда были мать и сестра… Человек менее всего состоит в родстве со своими родителями: было бы крайним признаком заурядности быть сродни своим родителям» [13].