15 декабря он отправил Науманну тоненькую рукопись «Ницше contra Вагнер» и «Дионисовы дифирамбы». Печать других книг может подождать. Науманн должен бросить все и печатать «Ницше contra Вагнер». Через два дня это распоряжение было отменено, и Науманн получил телеграмму:
Наступало Рождество, а с ним и пора писать рождественские послания. Матери он писал следующее:
«Теперь твой старый сын невероятно знаменит, хотя и не в Германии: немцы слишком глупы и вульгарны, чтобы понять величие моего разума, и вечно на меня клевещут, – но во всех других странах. Мои почитатели – очень избирательные люди, все они знамениты и влиятельны… весьма привлекательные дамы, включая сюда, разумеется, и г-жу княгиню Тенишеву! Среди моих поклонников есть настоящие гении – сейчас нет такого имени, которое произносилось бы с таким почтением и уважением, как мое… К счастью, сейчас я готов ко всему, что могут потребовать от меня мои задачи… Твой старый сын» [22].
«Теперь твой старый сын невероятно знаменит, хотя и не в Германии: немцы слишком глупы и вульгарны, чтобы понять величие моего разума, и вечно на меня клевещут, – но во всех других странах. Мои почитатели – очень
Письмо Элизабет:
«Сестра моя… Я вынужден распрощаться с тобою навсегда. Теперь, когда судьба моя ясна, любые твои слова кажутся мне десятикратно резкими; ты не имеешь и отдаленного понятия о том, каково быть так тесно связанным с человеком-судьбой, в котором решаются тысячелетние вопросы человеческого существования – я буквально держу в своей ладони будущее всего человечества…» [23]
«Сестра моя… Я вынужден распрощаться с тобою навсегда. Теперь, когда судьба моя ясна, любые твои слова кажутся мне десятикратно резкими; ты не имеешь и отдаленного понятия о том, каково быть так тесно связанным с человеком-судьбой, в котором решаются тысячелетние вопросы человеческого существования – я буквально держу в своей ладони будущее всего человечества…» [23]