Итак, высоты, считаемые Шамилем недоступными и служившие преградой для нашего вторжения в глубь Аварии, сегодня взяты нами, и взяты почти без потерь.

Когда мы узнали, что мюриды ушли, вся наша бодрость прошла так же быстро, как и появилась. Все опять раскисли и еле-еле двигали ногами. Вот подошли и к тому месту, где ширванцы прокричали «ура», бросаясь на вершины, за которыми сидели горцы. Но какая картина! Все они лежали, как мертвые, по обе стороны дороги, с бледными, вытянутыми лицами. И не мудрено: выбившись из сил при подъеме, не успев отдохнуть, они были направлены в атаку на гору, бегом. Их изнурение достигло крайней степени. Офицеры лежали где попало между нижними чинами; они были истощены, в глазах выражалось страдание и одна только мольба: «Дай напиться». Явись в эту минуту откуда-нибудь десятка два мюридов — сколько беды наделали бы они тут! Мы прошли мимо них и следовали все дальше и дальше, чтобы выбрать позицию для стоянки всего дагестанского отряда. Со мною от усталости, голода и жажды сделалось дурно, и я, отстав от своей роты, медленно шел сзади с прапорщиком Игнатовичем. Уже вечерело, а мы все шли и шли, и, казалось, конца не будет этому движению; авангард не останавливается, а солнца между тем уже не видно за горизонтом. Из всего отряда только третья часть, может быть, шла на своих местах; остальные разбрелись по сторонам, надеясь где-нибудь отыскать воду. Наконец, кто-то набрел на ручеек, весть о котором мигом разнеслась по отряду. Несмотря на усталость, люди прибавили шагу, отсталые подтянулись, и все с жаждущими взорами шли туда, где уже собралась толпа солдат, сразу утолявших водою и жажду и голод. Несколько глотков воды вернули мне бодрость, и, попросив у солдата несколько кусочков сухаря, я в первый раз за сегодняшний день подкрепил себя пищею. Игнатович сделал то же. Отдохнув немного, мы потянулись к батальону.

Наконец-то авангард остановился. Хор из горнистов и барабанщиков сейчас же заиграл сбор, но сигнал пришлось долго повторять, пока подтянулись отставшие. Солнце зашло за горизонт, и знойный день сменился очень холодной ночью. Мы были в одних рубахах, а между тем наши вьюки с вещами и денщики с нашими сюртуками где-то задержались в дороге. Поднявшийся ветер пронизывал насквозь еще не высохшую рубаху, и мы дрожали, не попадая зуб на зуб. Я лег в стороне в высоком еще не скошенном ячмене и тем хоть немного прикрылся от ветра. Во втором часу ночи пришли наконец вьюки. Я надел свой полушубок, согрелся и, закусив салом с сухарями, уснул мертвым сном.