Ночь после Мескинджи мы провели на биваке под стенами Ахтов. Погода из теплой быстро перешла в суровую осень, напоминая, что мы недалеко ушли от дагестанских гор; дождь заливал наши костры из фруктовых ахтинских деревьев. Оставался один стог сена для целого отряда, но он разошелся по клочкам, и те, которые ходили удивляться ахтинским героям и смотреть разрушение, нашли только остатки стога, на которых лежали солдаты. Кто остался без подстилки, так растянулся в грязи и с терпением или с нетерпением ждал утра; но ночь тянулась невыносимо долго, и чем сильнее хлестал дождь и завывал ветер, тем злее становились люди, лежавшие на сенной подстилке. Князь Гагарин, решившись с вечера ночевать как спартанец, через несколько часов ослабел в этой решимости и вздумал оттягивать у каких-то солдат клочков подстилки, но получил отказ: солдаты, закутавшись в шинели, сердито ворчали. Бедный Гагарин бродил целую ночь и заболел горячкой.

Освеженные этой ночью, мы двинулись утром 23-го вверх по Самуру. Славный аул Ахты как будто выдержал осаду; окна были выбиты, улицы завалены разным хламом, и немногие жители сидели пригорюнившись. На углу большой сакли, на камне, сидела красивая девушка, и, несмотря на шум нашего движения, тупой взгляд ее ни разу не оторвался от дали, в которую она глядела бессознательно. Карие глаза ее и без слез выражали разрушительное горе. Многие из нас пробовали заговаривать с нею, но она не пошевельнулась, и взгляд ее не изменял направления. Переправа через Ахты-чай по воздушному ахтинскому мосту стоила нам нескольких часов; лезгины не успели разрушить его во время бегства и сорвали только настилку. Ее возобновили, но она прыгала под ногами лошадей, что было не совсем успокоительно при ширине моста в один аршин, без перил, и на высоте восьми или десяти саженей над кипящей водой. Лезгины и лошади их так привычны к обрывам, что перила на мостах, даже вьючных, как ахтинский (а подобных много в городах), считаются бесполезными и никогда не делаются. По дороге приводили нам пленных и раненых, и являлись жители, бившие челом Аргутинскому. Но князь находил, что не настала еще пора для слов милости. Он пропустил без внимания несколько аулов и остановил колонну близ селения Хрюк. Войска уже расположились отдыхать, а из аула никто не показывался; он был пустой, потому что принимал в восстании горячее участие, более всех прочих аулов Самурского округа, и жители, зная строгость Аргутинского, сочли за лучшее избежать первых проявлений его гнева. Их нашли однако в какой-то трущобе вблизи селения, и зачинщики возмущения были приведены к князю; он велел заколоть их, а Хрюк разграбить. Как голодные волки, ринулись солдаты на аул! Рогатый скот и бараны были в несколько минут пойманы и переколоты, аул был расхищен дочиста, даже пострадала недвижимость; солдаты тащили на биваке двери, ворота и целые бревна. Один солдат говорит: «Ворота знатные, да что в них толку?» Другой возражает ему: «А что если возьмут самурцы? Ведь жалко будет, ишь как они к ним подбираются!» И вследствие такого довода оба снимают ворота, а самурцы, которые и не думали подбираться к воротам, видя их уже в руках солдат, заключают: «Ведь для чего-нибудь пригодятся», и тащат себе огромное бревно. Драгун несет из сакли зеркало и кувшин с медом, он выбирается на простор, зеркало ставит к стенке, а сам садится на камень насупротив; ружье и кувшинчик располагаются подле камня. Засучив рукава, он начинает есть мед горстями, не сводя глаз с зеркала и беспрестанно поправляя усы и прическу, долго сидел сибарит за лакомством, отдуваясь, отпиваясь водой, потирая живот и охорашиваясь. Но до дна кувшина далеко, а душа его уже насытилась; он взял ружье, дал горшку пинка, прикладом разбил зеркало вдребезги и пошел себе домой. На биваке уже готовился гомерический, вернее мингрельский ужин, потому что в Мингрелии едят более, чем ели греки глубочайшей древности. Большие артельные котлы, маленькие солдатские котелки, офицерские кастрюли, все было в ходу; жидкости в них было очень мало, но мясо, смесь баранины, говядины и курятины, наполняло их до краев, а приправа состояла из круп, пшеницы, кукурузы, чесноку, фруктовой кислоты, сушеных фруктов, коровьего масла и перцу; я пробовал это блюдо без названия, оказывалось что-то необыкновенно питательное. Кроме того, на шомполах делались шашлычки и съедались как закуска; доски, двери и ворота служили столами для битков; молоко расходовалось умеренно, как сласть, вероятно, для смягчения вкуса. После сытного, но не совсем чистого обеда, потому что птица в видах сокращения труда не обваривалась, а просто ощипывалась, и то наполовину, и не у всех потрошилась, котлы с котелками снарядились вновь. Так продолжалось до утра; по крайней мере, просыпаясь ночью от мороза, я постоянно видел варивших и ужинавших.