Жена: Наколотого сахару, Андрей Иванович, нет. Ты бы наколол. Я: Помилуй, матушка, что сказал бы Булгарин, ежели бы застал меня в этом упражнении? Жена: Право, нет колотого. Я: Верю, но Булгарин… Жена: Ты все шутишь. Пожалуйста, наколи. Я: Почему же не камер-юнкера, Генриэта, Амалия, Луиза, Дорофея, Роза, Елеонора? Жена: Ты знаешь, я люблю опрятность. Я: А! Резон! Изволь! И ежели Фаддей Венедиктович застал бы меня, достаточная причина уже, чтобы он не почел меня ридикюлем. Итак, в 40 минут 6-го я начал сражаться с выварками из тростника, и ровно через 50 минут вторично умыл руки. Тут отретировался я в свой будуар: запах показался не забавен – две трубки залпом, и за Фаддея Венедиктовича (Д. 57. Л. 74 об. – 75).
Итак, в 40 минут 6-го я начал сражаться с выварками из тростника, и ровно через 50 минут вторично умыл руки. Тут отретировался я в свой будуар: запах показался не забавен – две трубки залпом, и за Фаддея Венедиктовича (Д. 57. Л. 74 об. – 75).
Как видим, в жизни провинциальных любителей словесности Булгарин играл гораздо более важную роль, чем та, которую он сам себе определил, – роль покорного слуги. Он стал для них поставщиком занимательного и полезного чтения, наставником, просветителем, побудителем к творчеству и, наконец, добрым приятелем.